Ю. А. Горбачёв,

Санкт-Петербург

 

Духовный облик Павла Фёдоровича Беликова, набросанный штрихами

Опубликовано: Международная научно-практическая конференция «Рериховское наследие». Том XI: Рерихи, их предшественники, сотрудники, последователи. – СПб.: Издание СПбГБУК «Музей-институт семьи Рерихов», 2013. – С. 265–273.

 

Несколько предваряющих слов

 

Уважаемые читатели, я, автор публикуемых ниже слов о Павле Фёдоровиче Беликове, чувствую необходимость предупредить вас о том, что созданный мной набросок духовного облика Павла Фёдоровича нельзя назвать воспоминаниями в полном смысле этого слова. Это, конечно, не воспоминания хотя бы потому, что ни одного конкретного эпизода из жизни Павла Фёдоровича в моём тексте не затронуто.

Скажу более, – этот текст возник как записки, вообще не предназначенные для чужих глаз, и тем более для публикации. Ну, а уж если такая публикация в силу ряда причин имеет место быть, то я не могу не предварить её некоторыми пояснениями относительно того, как и почему возникли публикуемые наброски о Павле Фёдоровиче Беликове.

 

П. Ф. Беликов в своём кабинете. Козе-Ууэмыйза. 1981. На снимке автограф: Будем всегда помнить заветы Павла Фёдоровича и свято хранить Его завершения. Святослав Рерих. 15.11.82

© Собрание семьи Беликовых (Эстония)

 

Судьба подарила мне восемь лет общения и близкого сотрудничества с Павлом Фёдоровичем. Начиная с 1974 г. и до последних дней его жизни, наши встречи проходили регулярно с перерывами в полтора-два месяца. И сейчас, обозревая панораму своей жизни, которая приближается к седьмому десятку, я могу с уверенностью сказать: годы общения с Павлом Фёдоровичем были годами особого, какого-то всеобъемлющего счастья. Мы были едины во всём – и как люди всем сердцем принявшие тогда ещё скрытую от мира высокую спасительную истину Учения Живой Этики, и как личности с юных лет почувствовавшие тягу к тем духовным просторам, которые открывают русская и мировая философия, и, наконец, нас объединяло то глубокое, братское чувство, которое возникает между путниками, совместно идущими долгим и трудным путём и несущими тяжёлую, но очень нужную людям ношу. Сколько незабываемых часов провели мы в тиши эстонского поселка Козе-Ууэмыйза, делясь радостями и горестями нашего общего дела! Но только сейчас я в полной мере понимаю, насколько ноша Павла Фёдоровича была тяжелее того груза, который пришлось нести мне.

Павла Фёдоровича не стало в нашем мире 15 мая 1982 г.

И вот лишь через два года, собравшись с духом, я, наконец-то, решил навестить тот дом, к порогу которого я так спешил при жизни Павла Фёдоровича. Признаюсь, не только радость встречи с сердечно близкими мне женой и сыном Павла Фёдоровича, и не только возможность поработать в знаменитом архиве Павла Фёдоровича направляли меня. Что-то более важное, более насущное двигало мной. Это была тяга вновь войти в то пространство общения с Павлом Фёдоровичем, которое так щедро озаряло меня светом и радостью в ушедшие годы. Я надеялся, что множество замечательных книг и памятных моему сердцу реликвий, находившихся при жизни Павла Фёдоровича в его кабинете, вместе с целым миром его добрых и мудрых писем, помогут мне вернуть ощущение присутствия самого Павла Фёдоровича – теплоту его улыбки, мягкий тенор его голоса, его широкое, светлое понимание жизни – и всё это каким-то образом благодатно наполнит меня. Мне хотелось напитаться чудной атмосферой кабинета Павла Фёдоровича и так вобрать в себя пространство светлого содружества, возникавшее при общении с Павлом Фёдоровичем, чтобы оно уже не покинуло меня, не растаяло, не развеялось во времени, но стало моей внутренней путеводной силой, высоко звучащим камертоном, задающим лейтмотив моей жизни.

И вот, ясным апрельским утром 1985 г. я вновь переступаю порог беликовской квартиры, и меня так же радушно встречают моя любимая школьная учительница географии – Галина Васильевна Беликова, увы, теперь вдова Павла Фёдоровича, и мой старший товарищ по таллиннской школе № 19, сын Павла Фёдоровича Кирилл, достойно продолжающий дело своего отца, ставший для меня эталоном душевного благородства и поистине непреклонной доброжелательности.

Я, конечно, не стал посвящать Галину Васильевну и Кирилла в главную цель моего приезда, ограничившись просьбой поработать с письмами Павла Фёдоровича и сообщив, что утром следующего дня должен буду вернуться в Таллинн, где жили мои мать и сестра.

Весь день мы с Кириллом перебирали письма Павла Фёдоровича, обсуждали перспективы и принципы их публикации. И перебирая письма, вчитываясь в их строки, я остро ощущал проступающее сквозь страницы писем повседневное подвижничество Павла Фёдоровича. В тот вечер его письма долго не отпускали меня, и я засиделся за письменным столом Павла Фёдоровича до глубокой ночи.

А наутро, примерно за час до отправления автобуса на Таллинн, со мной произошло что-то странное. По какому-то наитию я взял ручку и принялся быстро, без остановки писать. Нет, я не просто напряжённо писал, – я лихорадочно творил какую-то огненную возгонку цепи ушедших в прошлое эпизодов, напряжённо выявлял из потока проносившихся в моём воображении событий обобщённый образ, зримо и убедительно являющий существо Павла Фёдоровича. Я писал о самом главном. Этим главным, бесконечно дорогим моему сердцу, был дух живой Павла Фёдоровича.

Это он, дух Павла Фёдоровича, определил светлую атмосферу Рериховского движения семидесятых годов ХХ в. В те годы магнетизм Беликова сформировал ту славную когорту подвижников, усилиями которых было совершено деяние, завершившее, по сути, миссию семьи Рерихов: Россия в лице Советского Союза приняла наследие семьи Рерихов, вобравшее в себя высшие достижения культуры Востока. Исполнилась мечта Николая Константиновича Рериха, писавшего: «Для кого же мы все трудились? Неужели для чужих? Конечно, для своего, для русского народа мы перевидали и радости, и трудности, и опасности»^[1].

Примерно через час, когда я, обессиленный, кончил, наконец, писать, возникли вопросы: «Что это было?» и «Что у меня получилось?». Ответить на последний вопрос могли только Галина Васильевна и Кирилл. И я, едва закончив писать, стал торопливо читать им написанное мной. И как же радостно мне было услышать одобрительные слова Кирилла и Галины Васильевны! Кирилл даже попросил оставить им копию написанного. Однако времени на переписывание уже не оставалось, – автобус не собирался ждать, – и я просто оставил Беликовым написанное мной.

Прошли годы, и я, увы, забыл о нескольких торопливо исписанных листках, оставленных мной в Козе-Ууэмыйза. Но Кирилл Павлович не забыл об оставленном мной наброске. Он сделал всё от него зависящее, чтобы мой краткий очерк появился среди воспоминаний о Павле Фёдоровиче, вошедших в трёхтомник «Непрерывное восхождение»^[2]. Когда же «Непрерывное восхождение» вышло в свет всё-таки без моего текста (но это отдельная история), я, честно говоря, был даже рад этому, – ведь слишком много заветного и сокровенного выплеснулось из моей души тем апрельским утром 1985 г. Вот только остался вопрос: «Только ли из моей души всё это выплеснулось?». Ведь в тот памятный мне апрельский день долго не оставляло меня особое ощущение – ощущение обретения вести о самом дорогом и заветном, – ощущался приказ: «Помни!».

Ну, а теперь, уважаемые читатели, после этого несколько затянувшегося предисловия я представляю Вам набросанный мной тогда духовный портрет Павла Фёдоровича Беликова.

 

* * *

Пытаясь почувствовать, понять другого человека, мы силимся уловить особое внутреннее единство, пронизывающее многообразие его жестов, слов и поступков, – то, что составляет неповторимый стиль его жизни.

Когда моя память обращается к образу Павла Фёдоровича Беликова, то перед моим внутренним взором неизменно возникает человек, находящийся в состоянии спокойной самоуглублённости. Душа Павла Фёдоровича постоянно как бы всматривалась, вслушивалась в какую-то скрытую основу жизни.

Вижу, как, задумавшись над поставленным мной вопросом, он чуть опускает голову; его веки прикрываются, как бы следуя за уходящим в глубины бытия внутренним взором. Чувствую, как неспешно, взвешивая каждое слово, складывает Павел Фёдорович свой ответ.

Я и сейчас недоумеваю, – как же, как успевал Павел Фёдорович справляться со своей непомерной, необъятной работой при таком неспешно-углублённом стиле жизни? Сам Павел Фёдорович лишь говорил о важности постоянного, каждодневного ритмичного труда.

И всё-таки, думается, был он одним из тех, кто, по словам Р. М. Рильке, позволил победить себя высшему началу^[3]. Действительно, во всём его облике, в спокойно-выверенном строе его мысли и слова, в его добром, всепонимающем, чуть приглушённом взгляде, чувствовалась сопричастность той бездонно глубокой и безмерно широкой волне Духа, что вошла в наш мир через Рерихов и воплотилась в драгоценной россыпи Учения Живой Этики.

И духовная мощь этой волны, заполнив всё существо Павла Фёдоровича, дав ему удивительное внутреннее равновесие, глубину и ясность видения, понимание величия сужденного, спокойно и властно направила жизнь его по пути безмерной самоотдачи. И эта постоянная самоотдача открывала перед ним новые и новые возможности, позволяла совершать так просто и так буднично, тот, казалось бы, непомерный труд, который выпал на долю Павла Фёдоровича Беликова.

 

* * *

Широкая и спокойная устремлённость к Общему Благу почти физически ощущалась в нём. Чувствовалась у Павла Фёдоровича готовность к бескорыстной отдаче себя и всего, что Павел Фёдорович имел, всякому, кто мог принести самую малую лепту в дело достойного внесения наследия Н. К. Рериха в культуру Советского Союза.

Павел Фёдорович охотно поощрял «присвоения». Он говорил: «Нужно уметь помочь другому принять твою мысль, как свою».

Была у Павла Фёдоровича углублённость в мысль, как пространственное деяние. Вспоминаются слова Святослава Николаевича из его письма к Павлу Фёдоровичу: «Чувствую Ваши мысли...».

 

* * *

Приезжавшего к Беликову в его эстонскую глубинку озаряла радость Павла Фёдоровича от особой индивидуальности гостя. Умел Павел Фёдорович почувствовать неповторимый внутренний мир собеседника и послать ему привет сердца.

Пожалуй, наибольшей радостью были для него встречи с искренне стремящимися обрести Путь жизни. Сколько ободряющих, мудрых писем написал Павел Фёдорович таким людям, – всё делалось для поддержки ищущих. И как же эти заветные письма укрепляли искателей Пути!

Была у Павла Фёдоровича готовность к полной отдаче себя даже весьма маловероятным в будущем сотрудникам. Поистине, он был сеятелем, не думающим о том, придётся ли ему быть жнецом.

 

* * *

За словами Павла Фёдоровича чувствовалось особое «измерение», ощущалась его сопричастность к глубинности Бытия, то есть к Духу живому. Отсюда шло особое, укоренённое в основах его души, нерушимое спокойствие. Чувствовалось, что это спокойствие не от флегматичности или апатии.

 

* * *

Было у Павла Фёдоровича особое искусство находить внутреннюю силу и равновесие через сопряжение «полярностей»; с юности был у него интерес к парадоксам, к синтезирующему преодолению противоречий жизни.

 

* * *

От космической углублённости духа брала начало широта отношения Павла Фёдоровича к любым, самым прозаическим житейским «оказиям». Отсюда рождался замечательный беликовский юмор, мягкая ирония по отношению к несовершенству и ограниченности людей. От космической широты видения самых конкретных вещей шла терпимость Павла Фёдоровича, основанная на понимании непреложности, непреодолимости эволюции, использующей даже зло и несовершенство во благо мира.

 

* * *

Были у Павла Фёдоровича многоплановость и широта сознания, как по горизонтали (то есть была у него способность видеть многие пути к достижению цели), так и по вертикали (то есть умел он соотнести возможности, даваемые высшими силами, с возможностями людей, действующих на разных общественных уровнях). Многоплановость сознания у Павла Фёдоровича, по существу, переходила в чувствознание, схватывающее в эволюционной соизмеримости все стороны единого процесса жизнетворчества. Как прекрасно эта способность проявилась в его глубоком, мудром труде «Рерих: опыт духовной биографии»!

 

* * *

Павлу Фёдоровичу было присуще органичное сочетание широты, глубины и сердечности мысли с особой простотой и убедительностью слова. Убедительность слова шла у него от скрытой, но ощущаемой собеседником большой, многолетней работы его души, прошедшей через чреду испытаний потрясениями и противоречиями нелёгкого XX века.

 

* * *

Простота Павла Фёдоровича была простотой человека, победившего всяческие поползновения самости. Ни малейшей «позы» не было в поведении Павла Фёдоровича, ни как хозяина архива, от воли которого зависит облагодетельствовать просящего или нет, ни как человека, близко стоящего к «самому» Святославу Николаевичу, человека, которому Святослав Николаевич доверял самое сокровенное. Поистине, был Павел Фёдорович «совершенным в дании», может быть, в этом состоял секрет быстрого роста его архива, объём которого к концу жизни Павла Фёдоровича превысил 4000 единиц хранения.

 

* * *

Самые простые слова оставлял Павел Фёдорович для Шамбалы. Никогда, насколько помнится, не говорил он о ней нарочито, декларативно. Твердыня Света упоминалась им всегда «по делу» – при освещении конкретных фактов биографии Рерихов.

 

* * *

Была у Павла Фёдоровича истинно русская «всечеловечность», прямо противоположная «сверхчеловечности» некоторых доморощенных оккультистов. Он как-то очень естественно, одним только своим присутствием помогал другим людям почувствовать, открыть в себе подлинного человека. Многим неосознанно хотелось в присутствии Павла Фёдоровича быть порядочнее и лучше.

Кстати, вспомню об отношении к нему тех, кого называют «простыми» людьми. Видно было, как им, жителям маленького эстонского посёлка Козе-Ууэмыйза, хотелось в обычном уличном приветствии, обращённом к Павлу Фёдоровичу, выразить свою признательность ему. Мне казалось, эта была благодарность за естественную силу добра в Павле Фёдоровиче.

 

* * *

Во всём Павел Фёдорович был именно естественен. Простота, какая-то уютная теплота души исходили от него. А ведь неприятностей и тяжелейших испытаний хватало на его жизненном пути, особенно в том деле, которое постепенно стало главным делом его жизни. Добрый юмор, доброжелательная снисходительность к человеческим слабостям, – от всего этого становилось легко и ясно на душе, особенно на душе, изболевшейся от столкновения с людской чёрствостью и грубостью. Кстати, в атмосфере Павла Фёдоровича становилась какой-то нелепой всякая оккультно-мистическая экзальтированность. Не раз приходилось ему мягко, с юмором, «приводить в себя» людей, ошалевших от ожидания скорого «конца света». «Ну, вот, – говорил Павел Фёдорович таким людям, – встретимся после и обменяемся впечатлениями». Помнится, после встречи с одним из подобных «энтузиастов конца света» он добродушно заметил: «Понятно, что тому, кто не присутствовал при сотворении мира, хочется присутствовать хотя бы при его конце».

 

* * *

В Павле Фёдоровиче ощущался не просто душевный, но именно духовный человек – человек, сопричастный особым «тонким» напряжениям, особым планам Бытия. Такое «надземное» сосредоточение как-то веяло среди самого повседневного разговора, среди всяческих земных дел. Уникальность духовной конституции Павла Фёдоровича состояла именно в полнейшей посюсторонности его духа. Духовные высоты были для него источниками силы и гармонии именно для земного действия. Его дух обильно приносил земные плоды. Это свойство Павла Фёдоровича особенно привлекало, удивляло, очаровывало. Сколько в Павле Фёдоровиче порой чувствовалось той сокровенной духовной глубины, что питала его сердце, помогала выстоять под напором безумия «мира сего»! Лишь однажды эта сокровенность проступила в его словах – это были полные эпической силы слова, посвящённые памяти Юрия Николаевича Рериха^[4].

 

* * *

Особая масштабность, широта души Павла Фёдоровича проявилась во всё возраставшей внутренней, сердечной ответственности за действия великого множества участников постоянно разраставшегося рериховского Дела. Поразительна была его готовность принимать к сердцу всю ношу несовершенств некоторых участников Рериховского движения. Удивительно, как неустанно он старался помогать им изживать эти несовершенства в своих письмах, полных деликатнейших, удивительно умных, практичных советов. Во многих своих письмах он вновь и вновь пытался «достучаться» до здравого смысла и разума иных деятелей Рериховского движения. Без жалоб и обличений нёс Павел Фёдорович это жертвенное служение, во многом ускорившее его уход.

 

П. Ф. Беликов. 1976 © А. Н. Анненко

 

И всё-таки, при всех тяготах непонимания, смог Павел Фёдорович, принимая в своё сердце успехи и трудности почти каждого участника рериховского Дела, создать особое, удивительное единство участников Рериховского движения семидесятых годов. Его дух творил единство, в котором каждый из сотрудников, именно через Павла Фёдоровича, через его сердце, ощущал свою связь с расширяющейся волной общего движения, и эта волна, истинная волна Нового Мира, укрепляла силы каждого, давала стойкость, помогала находить новые решения. Историкам Рериховского движения ещё предстоит выяснить, сколько новых начинаний, инициатив, направлений научной и культурной работы сложилось тогда благодаря импульсам, шедшим к сотрудникам через сердце Павла Фёдоровича.

 

* * *

А ещё никогда не покидал Павла Фёдоровича его добротный, от родителя-торговца полученный и сознательно развитый здравый смысл, особенно нужный как «жаропонижающее средство» при многочисленных «детских болезнях» Рериховского движения.

 

* * *

Так, соединяя земное и Надземное, идя верхним путём, опираясь на соизмеримость и здравый смысл, творил Павел Фёдорович Беликов Великое Сужденное. Творил, истинно, руками и ногами человеческими.

 

* * *

Уже тридцать лет прошло со времени ухода Павла Федоровича Беликова... И когда в наши дни Знамя Мира поднимается на всё новых рубежах, мы вновь и вновь повторяем: «Это и Твоя победа, Светоносный Подвижник!».

 

Примечания:

[1] Рерих Н. К. Из литературного наследия. – М.: Изобразительное искусство, 1974. – С. 244.

[2] Непрерывное восхождение: Сборник, посвящённый 90-летию со дня рождения П. Ф. Беликова: В 2 т. – Т. I. – М.: МЦР, 2001. – 504 с.: ил. – Т. II. Ч. 1 (1934–1975). – М.: МЦР, 2003. – 448 с.: ил. – Т. II. Ч. 2 (1976–1981). – М.: МЦР, 2003. – 560 с.: ил.

[3] Имеются в виду строки из стихотворения Р. М. Рильке «Созерцание» в переводе Бориса Пастернака:

См.: Рильке, Райнер Мария. Лирика. – М.: Художественная литература, 1976. – С. 62.

[4] Беликов П. Ф. Светлой памяти Юрия Николаевича Рериха // Непрерывное восхождение: Сборник, посвящённый 90-летию со дня рождения П. Ф. Беликова: В 2 т. – Т. I. – М.: МЦР, 2001. – С. 243.

 

 

---

№106 дата публикации: 01.06.2026

 

Оцените публикацию: feedback

 

Вернуться к началу страницы: settings_backup_restore