А. Алехин

«СМОТРЕТЬ! СМОТРЕТЬ!»
Анри де Тулуз-Лотрек

Анри был сыном графа Альфонса де Тулуз-Лотрека и графини Адели де Тулуз-Лотрек-Монфа.

Он родился 24 ноября 1864 года в старинном замке города Альби. Рос очаровательным мальчиком, с ясным взглядом и пухлыми щёчками, прозванным многочисленной родней Маленьким Сокровищем. Всеобщий любимец был непоседлив, то и дело норовя удрать из-под надзора. С ранних лет хорошо знал охотничью терминологию, разбирался в собаках, соколах, лошадях.

Все поколения Тулуз-Лотреков отличались тягой к искусству. Дед мальчика был автором офортов, пастелей, рисунков, исполненных свинцовым карандашом; отец любил лепить лошадей и собак, ему и его братьям не доставляло труда делать наброски карандашом и пером. Если они подстреливали вальдшнепа, то получали тройное удовольствие: от удачной охоты, от натюрморта и от жаркого.

«Стоя рядом с кем-нибудь из своих дядей, Маленькое Сокровище вдруг застывал, не отрывая глаз от руки, которая разбрасывала по бумаге линии и штрихи, а потом ловко соединяла их, и тогда неожиданно возникали ловчие, доезжачие, убегающие животные, затравленный олень, кабан с навалившимися на него псами... Мальчик ложился в гостиной у камина, где пылали толстые поленья, отыскивал остывший уголёк и принимался старательно выводить на огромном ковре разные кружочки и квадратики». Так пишет французский литератор Перрюшо, автор книги о Тулуз-Лотреке. Этот замечательный труд мы и будем в дальнейшем цитировать.

...У Анри был живой ум, и его занятия по освоению наук шли успешно. Однако слишком уж он был шаловлив – любознательный, резвый, шумливый, ни секунды не сидел на месте. Капризный и своенравный, любил над кем-нибудь посмеяться, поскольку обладал чувством юмора.

Когда Анри исполнилось восемь лет, его привезли в Париж, где он поступил в подготовительный класс лицея «Фонтан». Учился хорошо, но был слишком уж проказлив. Да ещё – вот беда! – был болезнен, плохо рос, так медленно, что товарищи прозвали его Малышом.

Родители решили, что сына может укрепить верховая езда, тем более мальчику лошади очень нравились, – их точные, скупые движения во время скачек и бегов, игра мускулов на благородном теле. Анри любил животных, которых природа одарила благородством. Каждое утро он отправлялся с отцом в манеж «Дюфо» на уроки.

Отец, граф Альфонс, брал с собой Анри не только на спортивные занятия и зрелища, но часто водил в мастерскую своего друга, художника Рене Пренсто, который, хотя и был глухонемым от рождения, сумел получить высшее образование. Он научился говорить и по движениям губ понимать своих собеседников.

Часами наблюдал мальчик за тем, как Пренсто рисует или пишет. А рисовал и писал Пренсто в основном лошадей и собак, охотничьи сцены и всевозможные эпизоды скачек с препятствиями. Как правило, он изображал животных в движении, что восхищало Анри. Художник обладал насмешливым умом, умением подмечать комичные и слабые стороны человека.

«Сосунок», так Пренсто назвал Анри, всё время рисовал. И это было не только естественным стремлением ребёнка подражать взрослым, но и насущной потребностью. Рисунок стал для него ещё одним способом – а может быть, даже и главным! – выражать свои мысли. Когда его что-то волновало, поражало, он сразу брался за карандаш. Он с восторгом открывал безграничные возможности карандаша, для него это был второй язык, элементы которого он по мере надобности создавал сам. Мальчик наслаждался этой удивительной игрой, поражаясь тому, что могут сделать его пальцы.

Поля классных и домашних тетрадей были испещрены рисунками. Кроме лошадей, наездников, собак и птиц он рисовал своих сверстников, проявляя при этом большую наблюдательность: несколькими штрихами, не всегда удачно, но всегда живо и своеобразно передавал, зачастую шаржированно, внешний облик и характерные жесты своих товарищей. Самые ранние рисунки Тулуз-Лотрека, из тех, что сохранились, относятся именно к этому времени, – тогда ему было девять лет.

Здоровье мальчика ничуть не улучшалось. Хотя он часто пропускал занятия в лицее, но быстро нагонял товарищей и учился отлично. В конце концов, ему пришлось оставить занятия и проводить время либо на курортах, либо в поместьях, а школьную программу проходить под руководством матери, женщины в высшей степени образованной.

«Едва в его руки попадал карандаш или перо, как он принимался рисовать... Ему нравилось не только проводить время на конюшне или псарне, с не меньшим интересом наблюдал он и жизнь домашней птицы, макак и павианов, которые обычно составляли общество бабушки...

Рука Маленького Сокровища сама скользила по бумаге, уверенно нанося линии. Как и его учитель Пренсто, который изредка навещал его, мальчик особенно хорошо умел показать движение. Несколькими скупыми штрихами ему удавалось очень точно передать усилие лошади, которая тащит повозку. Не сказывался ли в рисунках пылкий темперамент их исполнителя? Во всяком случае, почти все они были на редкость выразительны и остроумны. Кроме того, они обнаруживали склонность юного художника ко всему необычному, характерному, к индивидуальным особенностям модели».

Несмотря на болезненность и хилость, Анри не унывал, был весел. Пел, радуясь жизни, полный веры в будущее. Но однажды – случилось это 30 мая 1878 года – он, вставая со своего низенького стула, сделал неловкое движение и упал. Врач определил: «Перелом шейки левого бедра».

Так начались его несчастья. Хрупкие кости срастались плохо. После курса лечения Анри повезли по курортам и, наконец, обосновались в Ницце.

Мальчик, казалось, не грустил и не жаловался, даже смеялся. Всю вину принимал на себя: «Не огорчайтесь за меня, я этого не заслуживаю. Разве можно быть таким неуклюжим!»

Средиземное море восхищало его. В Ницце он впервые начал работать маслом. «Подражая манере Пренсто, он написал несколько полотен, на которых были изображены лошади, матросы. Гулял он либо в коляске, либо в кресле-каталке, и его впечатления не отличались разнообразием. Он писал упряжки на Променад дез Англе, американские военные суда «Трентхэм» и «Девестейшн», которые стояли на причале в заливе. Южная природа пленяла его, хотя пейзажи у него не получались. «Я совершенно не способен написать пейзаж, даже простую тень, – признавался он... – Мои деревья похожи на шпинат, а море на всё, что угодно, кроме моря». А ведь Средиземное море так прекрасно, но его «чертовски трудно передать именно потому, что оно прекрасно».

Анри очень изменился внешне: черты лица отяжелели, губы стали большими и выпятились; голова на туловище, которое перестало расти, казалась огромной. Но ходить ему стало легче. С каждым днём подросток держался на ногах всё увереннее. Да и пора бы – ведь со времени несчастья прошло почти пятнадцать месяцев!

Мать привезла Анри в курортный город Бареж. Однажды они гуляли недалеко от военного госпиталя. Вдруг мальчик поскользнулся и упал в маленький овражек. Он не заплакал, не издал ни единого стона, лишь, сидя на траве, крепко прижимал руку к бедру. Снова перелом шейки бедра, но на этот раз правого.

В пятнадцать лет Тулуз-Лотрек стал калекой. Он с трудом ходил, переваливаясь с ноги на ногу и опираясь на палку. С каждым днём становился всё уродливее: толстел нос, губы все выпячивались, набухали, нижняя нависала над скошенным подбородком. Фигура сделалась непропорциональной, кисти коротеньких рук – огромными. Теперь никто бы не осмелился его назвать Маленьким Сокровищем.

Он работал без устали, где бы ни находился. За 1880 год выполнил триста рисунков и около пятидесяти картин. Но пейзажи у него не получались. Они выходили безликими, бесцветными.

«Природа меня предала», – говорил Анри.

Зато все его работы, в которых он передавал движение, обладают убедительной силой. Лотрек не любил ничего статичного.

«А любил он не только всё, что движется, всё живое, энергичное, всё, что напоминало ему потерянный для него мир, но и – будь то у человека или у животного – свои характерные черты. Происхождение и воспитание приучили его признавать только индивидуумов. Его привлекали странности. Они были сродни ему, приближали его к людям: каждый человек в какой-то степени урод. О, как разнообразна жизнь! Сколько в ней нелепого и чудесного, возвышенного и отвратительного! Лотрек упивался этим беспрестанно сменяющимся зрелищем. Да, он упивался им, оно в самом деле доставляло ему истинное наслаждение. Он любил рисовать. Рисунок стал для него смыслом жизни».

Приехав снова в Париж, подросток ещё крепче сдружился с Пренсто, который питал к Анри отеческие чувства. Он был очень опечален его обезображиванием и в то же время поражён появившимися в подопечном способностями. Лотрек усваивал с удивительной быстротой то, чего мэтр добивался годами.

«Пренсто был в восторге от своего ученика. Относясь к нему с сочувственной нежностью, восхищаясь и удивляясь «растущим успехам», «изумительным успехам» подростка, он широко распахнул перед ним двери своей мастерской, щедро делился с ним тайнами своего мастерства, своей техникой. Каждое утро Лотрек отправлялся на улицу Фобур-Сент-Оноре и там трудился бок о бок с художником».

Здесь Анри учился не только изобразительной грамоте: он чувствовал, что заново рождается на свет. «Где ещё мог он научиться с такой иронией относиться к своей судьбе? Разве Пренсто из-за своего физического недостатка был лишён удовольствия наблюдать за окружавшей его жизнью? Ну и что из того, что он глухонемой! Он смеялся над своими товарищами по несчастью, у которых не хватало силы воли жить, как все нормальные люди. От его набросков веяло богатой фантазией и жизнерадостностью. Лотрек в общении с ним получил не только уроки живописи, он ещё шлифовал свой насмешливый ум».

Иногда учитель и ученик ходили в театр или цирк «Фернандо» – посмотреть в первую очередь на лошадей, наездников и наездниц, а также акробатов, жонглеров, эквилибристов. Лотрек поклонялся совершенству. Его восхищали сильные, ловкие, гибкие люди, сумевшие полностью подчинить себе своё тело.

Хотя уроки Пренсто дали Лотреку немало, но этого было уже недостаточно. Для того, чтобы стать настоящим художником, надо двигаться вперёд, неукоснительно подчиняться более строгой дисциплине. Пренсто был согласен с этим и посоветовал Анри поступить на курсы известного портретиста Леона Бонна.

...Каждое утро у мастерской Бонна останавливался фиакр. С помощью палки с загнутой ручкой из него неуклюже выбирался Лотрек. Стараясь удержать равновесие, тяжело переводя дух, он торопливо, утиной походкой шёл в мастерскую; «шмыгнув в угол, к своему табурету, опирался на него огромными ладонями, подпрыгивал и наконец усаживался. Ноги болтались в воздухе. В первые дни ученики, возможно, хихикали, глядя на этого гнома, у которого туловище держалось на крошечных ножках, спрятанных в брюки в чёрную и белую клетку, на его голову, которая казалась огромной; на его толстый нос, оседланный пенсне в металлической оправе, и толстые губы, мокрые от слюны, скошенный подбородок, на котором начали пробиваться чёрные, жёсткие, как проволока, волосы».

Однако очень скоро Лотрек расположил к себе своих товарищей. Он держался необычайно просто, был приветлив. Душевность и общительность заставляли забыть о его уродстве.

Работал Анри увлечённо. Хотя до поступления в мастерскую он и овладел в какой-то степени изобразительной грамотой, но вёл себя так, словно ничего не знал. Начинал с азов, внимательно и покорно слушая советы знаменитого художника, старался изо всех сил применить их на практике. Без устали рисовал углём. Выполнял все требования учителя. Прилежно копировал античные гипсы, старательно в академической манере рисовал обнажённую фигуру. И хотя любил яркие краски, под влиянием Бонна его палитра помрачнела, а этюды стали безликими и сухими – в духе учителя.

При всём том пребывание в мастерской Бонна принесло немало пользы: он овладел в достаточной степени графическим мастерством, узнал законы композиции, твёрдо уяснил, что без дисциплины не может быть плодотворной работы, а без каждодневного серьёзного труда нельзя развить и укрепить свой талант.

После того как Бонна закрыл свою мастерскую, его ученики попросили другого знаменитого художника, Фернана Кормона, принять их к себе.

«Ученики обожали Кормона. Его успех не помешал ему остаться простым и сердечным человеком. В тридцать семь лет он был всё таким же весёлым и беспечным, как в юности, и все титулы и почести не остепенили его, не сделали надменным... У Кормона Лотрек попал в совсем иную обстановку, чем у Бонна с его встрясками. И всё же он сожалел о своём бывшем учителе. Кормон показался ему слишком снисходительным. У автора «Каина» не было суровости Бонна, и он удовлетворялся заданиями, выполненными, по словам Лотрека, «приблизительно». Лотреку приходилось самому заставлять себя делать больше, чем от него требовал учитель. Это ему не нравилось, нервировало его. Ему хотелось, чтобы его «подгоняли».

Поэтому Анри обрадовался, когда учитель стал более придирчив, чем вначале. «Последние две недели, – писал Лотрек в феврале 1882 года, – он очень недоволен несколькими учениками, в том числе и мной, шпыняет нас. И вот я с новым жаром принялся за работу».

Он старался как можно лучше выполнять задания учителя: рисовал всевозможные аллегории, хотя и считал эти традиционные сюжеты весьма нелепыми. Энергия, которую проявлял Лотрек за мольбертом, поражала его товарищей. Наиболее чуткие угадывали его смятение, понимая, что за непринуждёнными разговорами калека скрывает свои душевные раны и большую горечь.

Всё чаще его внимание привлекает Монмартр. «С каждым днём он чувствовал себя здесь свободнее, чем где-либо. Париж, казалось, сбрасывал сюда всё отребье. Уличные женщины, какие-то тёмные личности, парни, жившие неизвестно на какие средства, бездельники, бездарные поэты, анархисты, молодые художники в широкополых шляпах, натурщики и натурщицы, отдыхающие после работы... Все здесь были горбунами – одни физически, другие морально. Любой урод пробуждал любопытство лишь в первую минуту, затем никто уже не удивлялся. Пожалуй, больше всего недоумения здесь вызвал бы обычный, нормальный человек. Лотрек чувствовал себя на Монмартре непринуждённо. Его уже знали, привыкли к его виду, никто не обращал на него внимания. Это слияние с окружающей его средой помогло Лотреку обрести душевное равновесие. И относительный покой».

Хотя Монмартр занял центральное место в жизни Анри, он не мыслил себя вне искусства. Когда весной в галерее Жоржа Пети открылась большая выставка произведений японских художников, Лотрек проводил там долгие часы. Он был пленён чистыми и нежными красками гравюр, их линиями, оттеняющими локальные пятна. А сколько наслаждения приносил нервный ритмический рисунок, виртуозно передающий облик людей, животных, растений в самых неожиданных ракурсах!

Анри был в восторге от этих лаконичных, утончённых, выполненных с высочайшим мастерством произведений. Он поспешил приобрести коллекцию японских эстампов и даже стал вынашивать планы посещения Японии. Мать предложила ему осуществить это немедленно.

Однако Лотрек отказался: разве может он уехать, – ведь ему надо ещё столькому научиться. Лез из кожи вон, чтобы Кормон был им доволен, хотя предлагаемые им темы и требования идеальных условностей их воплощения приводили молодого человека в крайнее уныние. «Я не могу, не могу, – писал он в отчаянии. – Я прикидываюсь глухим и бьюсь головой об стену – да-да! – всё это ради искусства, которое не даётся мне и никогда не поймёт, сколько я страдаю ради него».

Яростные попытки подавить в себе своё «Я» оставались бесплодными: оно помимо воли заявляло о себе.

«В отличие от Анкетена [соученика Тулуз-Лотрека по мастерской Кормона, – А. А.], который по многу часов проводил в Лувре, с лупой изучал полотна великих мастеров, пытаясь раскрыть секреты их «кухни», Лотрек неспособен был оценить эти шедевры, – в них он видел лишь превосходную, но совершенно отрешённую от действительности живопись. Исторические персонажи, застывшие в торжественных позах, ангелы, сирены, сатиры... Да, бесспорно, техника у этих художников потрясающая. Но кому всё это нужно, если живопись ничего не выражает, если она не является, прежде всего, способом экспрессивно отобразить правду жизни?..»

Анри отказался окончательно от пейзажей и натюрмортов, – они у него не получались. Его интересовал, прежде всего, человек. Не ангел, архангел или наяда, не абстрактный, выхолощенный, а конкретный.

Человек в повседневной жизни, чьё лицо, руки, фигура носят отпечаток прожитых лет, его неповторимого характера. Страсть к живописи у Лотрека – это страсть к познанию человека.

Он был одержим любознательностью и всё привлекавшее внимание запечатлевал карандашом или кистью. Предпочитал словесному или письменному объяснению набросок. Упорство, каждодневный многочасовой труд приносили плоды: Кормон и Бонна всё чаще его хвалили. Первый даже задумал привлечь Лотрека к иллюстрированию сочинений Виктора Гюго.

Лотреку исполнилось двадцать лет. К этому времени Монмартр завладел им полностью. Всё свободное время он проводил здесь. Однажды заявил матери, что решил перебраться в этот район Парижа. Это вызвало решительный протест, Анри отказали в деньгах на оплату мастерской. Но, капризный и независимый, он поступил по-своему, – попросил своего друга, жившего на Монмартре, приютить его у себя.

Здесь, в царстве богемы, Лотрек становится постоянным посетителем кабаре и танцевальных залов. «Смотреть! Смотреть! При свете газовых рожков, под оглушительные звуки порывистой музыки менялись фигуры кадрили, в вихре танца взлетали юбки и на мгновение мелькало розовое пятно – кусочек обнажённого тела. Вот в этой лихорадочной, возбуждённой, накалённой атмосфере Лотреку дышалось легко и радостно. Он сидел за столиком, смотрел, пил вино и делал наброски. Карандашом, обуглившейся спичкой в записной книжке, на клочке бумаги, на чём попало, он одной линией передавал контур фигуры, головы, не переставая рисовать, рисовал и всё время не спускал глаз с людей, которые толпились в зале, смотрел на вызывающие жесты женщин, на налитые кровью лица мужчин, и от его взора не ускользало ни их перемигивание, ни возникавшие на его глазах романы, ни заключавшиеся здесь сделки, ни мимика лица, ни циничные позы танцующих... Да, всё интересовало Лотрека. Возбуждённый, он смотрел и рисовал».

Он продолжал посещать мастерскую Кормона, но теперь уже как бы на положении вольнослушателя, потому что не мог себя переделать и работать по указке. Но и учителю надо отдать должное: он проявлял большую терпимость по отношению к Лотреку, к ярко выраженному почерку его живописи и графики.

Анри мало интересовали разные течения и направления в современном ему искусстве. Ему было безразлично, к какой школе относится то или иное произведение; он заимствовал то, что ему нравилось, использовал технику, живописные приёмы, которые позволяли наилучшим образом выразить волновавшее его в модели. Нетерпимостью к «инакомыслящим» не отличался. Среди тех, кому Лотрек отдавал свои симпатии, был Ренуар, краски которого восхищали его, Писарро, Рафаэлли, Форен, но больше всего – Дега. Его привлекала смелая, оригинальная компоновка, мастерство композиции этого выдающегося импрессиониста.

Дега смело можно считать образцом и учителем Лотрека и в отношении формы, которая больше основана на рисунке, чем на цвете, и в отношении сюжетов. Он не любил изображать природу, его влекли театр, балет и парижские кафе, – там находилось разнообразие тем, характеров, движений. Лотрек особенно интересовался «полусветом» – жизнью кафешантанов и публичных домов.

У импрессионистов Лотрек заимствовал светлую палитру, однако в отличие от большинства из них был равнодушен к пейзажу, избегал его. Если и ставил свои модели на пленэре, то не для того, чтобы передать богатство тоновых и световых нюансов, игру бликов и рефлексов. Он стремился раскрыть психологическую сущность человека на прямом свету, при более ясном освещении.

Весной 1886 года в мастерскую Кормона поступил новичок, который был намного старше остальных учеников. Он клал на холст краски так стремительно и энергично, что дрожал мольберт, работал с пылом и необузданной страстью, был молчалив. Его звали Винсент Ван Гог.

Лотрек постепенно сблизился с ним, несмотря на разницу в возрасте. Ван Гогу исполнилось уже тридцать три года, но рисовать он начал всего шесть лет назад, а работал маслом лишь четыре года. Они были совершенно разными по характеру, но их дружба и творческое общение принесли взаимную пользу. Ван Гог восхищался произведениями Тулуз-Лотрека.

Вскоре Кормон закрыл свою мастерскую. К великому ликованию Анри, родители, наконец, решили дать ему денег на собственное ателье. Он стал ни от кого не зависимым художником.

Было ему тогда двадцать два года. Продолжая упорно трудиться, особенно тщательно изучал японские эстампы, которыми Ван Гог увешал стены своей комнаты. В лавке торговца картинами на улице Лепик менял собственные работы на японские гравюры. Посещал все выставки.

«Мастерская Лотрека, огромная комната, из которой спускалась лесенка в небольшую комнатушку, поражала главным образом царившим в ней беспорядком. Можно было подумать, что это лавка старьевщика. Старинный сундук, диван, табуретки, стулья, круглый столик из кафе, на одной ножке, мольберты, подиум, стремянка, начатые полотна, подрамники, рамы, картон для рисунков. Повсюду разбросаны самые разнообразные предметы: розовые балетные туфельки, репродукции Паоло Учелло и Карпаччо, истрепанные старые газеты, персидский фаянс, книги без обложек, клоунские колпаки, ботинок с тоненьким каблучком, японские свитки и безделушки из слоновой кости, бильбоке, японский парик и пустые бутылки...

Лотрек постоянно рылся в этой груде хлама, покрытого слоем пыли, и хвастался перед гостями то блестящей каской самурая, то обыкновенной корзиной, в которой мать прислала ему продукты. «Смотрите! Какая красота, а? Чудо!» Любая вещь, точно отвечающая своему назначению, казалась ему настоящим произведением искусства. Логичность и предельная простота, которыми была предопределена форма предмета, восхищали его».

К двадцати трём годам Лотрек окончательно порвал с «натурной» передачей видимого и с открытиями импрессионистов. Взяв от японцев то, что отвечало характеру его творчества, Лотрек своеобразно решал пространство и передачу движения ритмом произвольных, но выразительных контурных линий. Пятна сильного, насыщенного цвета умело подчинял основному тону картины.

«Наездница в цирке Фернандо» – молодая женщина из богатой семьи, которая, влюбившись в своего преподавателя верховой езды, бросила мужа и, следуя своему призванию, занялась вольтижировкой и джигитовкой. Лотрек попросил её позировать ему в мастерской. Этюды, которые он написал с неё, были сделаны на картоне большими мазками. В этих работах он сочетал технику Ван Гога с приёмом Рафаэлли. Этот приём состоял в том, что на листы картона тонким слоем наносилась сильно разбавленная растворителем краска. Картон впитывал её, и она приобретала матовую фактуру пастели. Смелыми, широкими, раздельными мазками Лотрек записывал фон. Работая в цвете, он рисовал кистью, поэтому работы его приобретали острую характерность, на что не могли претендовать произведения, решённые более мягко, обычными методами. Лотрек выработал свой почерк».

Однажды Эдгар Дега увидел рисунок Лотрека. Он долго внимательно рассматривал его, а потом с грустью заметил:

– Подумать только, это сделал молодой, а мы столько трудились всю жизнь!

Когда Лотрек узнал об этом, он был счастлив и горд. А потом, встретившись с Дега, услышал от него немало хороших слов.

В 1889 году Лотрек написал портрет Мари Дио за пианино, сосредочив всё внимание на руках музыкантши. Он считал, что руки часто бывают более красноречивы, чем лица. «Тот, кто небрежно пишет руки... из него толка не получится... я это ненавижу...»

Примерно через год Ван Гог посетил мастерскую Лотрека. Увидев портрет Мари Дио, он нашёл его «поразительным»... «Это была их последняя встреча. Ровно через три недели Ван Гог, истерзанный душевными муками, поднялся на оверское плато и выстрелил себе в грудь. «Страданиям нет конца!» – сказал он, умирая. Ему было тридцать семь лет.

Лотрек писал и писал. Он писал лица уличных женщин, показывая «не то, что противно человеческой сущности, а, наоборот, нечто глубоко человеческое». Как и Ван Гог, Лотрек должен нести свой крест до конца. Тридцать семь лет! Всего тридцать семь лет, и сердце Винсента, переполненное горем и любовью, перестало биться...

Лотрек писал праздничную, разгульную жизнь Монмартра на холсте и картоне светлыми тонами: розоватыми, лиловыми, зеленоватыми. Одержимый цветом, он видел во всех оттенках зелёного нечто демоническое. Он писал скорбь смеха и ад веселья».

Манера письма Лотрека становится всё убедительней и лаконичней. В ней сквозит его повышенная впечатлительность, он без всякого снисхождения, даже грубо, раскрывает внутреннюю сущность своей модели, обнажая правду. Язык его произведений – скупой, точный, нервный. Его почерк неповторим и сразу узнаваем, вплоть до самого малозначащего штриха. Каждая линия, каждый мазок, нанесённый на бумагу, картон или холст, – его плоть и кровь.

Талант Лотрека оказался многогранным. Он ярко проявился также и в жанрах афиши, рекламы, плаката. Художник обладал всеми данными, необходимыми плакатисту, – чувством монументальности, декоративности, умел использовать самые нужные, меткие линии и краски для характеристики того основного, что присуще каждому явлению.

Лотрек был создан для плаката. Ведь все его работы в тоне и в цвете отличаются максимальной выразительностью при использовании минимальных средств; они предельно экспрессивны и одновременно лаконичны, неожиданны по композиционному решению.

Получив заказ на афишу к открытию сезона в кабаре «Мулен Руж», Лотрек работал увлечённо, с великой тщательностью. Делал углём эскиз за эскизом, подсвечивал их, думал над каждой деталью. Расклеенная в конце сентября 1891 года по Парижу афиша имела огромный успех. Толпы любопытных осаждали рекламные экипажи, которые разъезжали по городу.

«От всех его произведений веет лёгкостью, в действительности же для создания этого впечатления он упорно трудился...

Улучшая первые наброски, он калькировал их, постепенно отбрасывая всё лишнее, и добивался строгой и цельной композиции». Так, чтобы наиболее выразительно передать одно па танцовщицы и движение цирковой лошади, Лотрек мог сделать сорок вариантов калек.

К двадцати восьми годам Анри был автором свыше трёхсот работ маслом, плакатов, литографий, не считая рисунков. Он не думал о славе. Жизнь его проходила в работе и в чрезмерных развлечениях, которыми он стремился заглушить своё отчаяние, порождаемое физическим уродством. Он вёл нездоровый образ жизни, много пил. Алкоголь постепенно подтачивал его здоровье. Но на качестве произведений художника это пока не сказывалось.

В 1896 году состоялась большая выставка произведений Тулуз-Лотрека – живопись, плакаты и литографии, в основном посвящённые миру падших женщин. Один из критиков писал: «Здесь господствует стремление к правде, и она выше праздного любопытства и предвзятости обывателя. Не прибегая ни к фантасмагории, ни к кошмарам, отбросив ложь, руководимый одним твёрдым желанием – показать правду, Лотрек дал удручающую картину страданий и порока, предельно обнажив одну из язв нашего общества, язв, которые прикрывает ширма цивилизации. Никогда ещё никто не разоблачал так трезво, с таким полным горечи спокойствием почти детское плутовство этих женщин с наивными лицами, их тупость, животное отсутствие мысли, а также, что ещё печальнее, – потерянную возможность для многих и многих из них жить счастливо, благополучно и просто...»

С каждым годом Лотрек создавал картин всё меньше. Пьянство, ещё не умаляя работоспособности художника, крало у него время. Наконец, походка Лотрека сделалась тяжелой, шаркающей, речь ещё отрывистее, шепелявее и неразборчивее. Взгляд стал тусклым, мутным. Начались кошмары, галлюцинации. Он оказался в психиатрической лечебнице.

Но он взял себя в руки, и ему удалось оттуда выбраться. Снова стал работать, однако это давалось с трудом, в картинах пропали лёгкость, воздушность. Недовольный собой, он стирал выполненное накануне и снова писал. Но сделать так ничего и не смог. А в это время ранее созданные его произведения продавались за большие деньги.

«Гений покинул Лотрека, и теперь ему самому оставалось только одно – тоже умереть. Никогда не испытает он больше той радости, которую он себе доставлял. Ничего не осталось от того, что служило ему утешением и защитой в его трудной судьбе, что давало ему, калеке, право жить среди нормальных людей.

Лотрек разобрал залежи в своей мастерской и извлёк оттуда все полотна, картоны, картины на дереве, всё, что накопилось у него за многие годы работы. Он приехал перед смертью в Париж ещё для того, наверное, чтобы бросить последний взгляд на свои произведения, сделать последний мазок».

Когда он умер, ему было тридцать семь лет.

* * *

Одарённость Анри проявилась рано, – сказалась тяга к искусству, которая передавалась у Тулуз-Лотреков из поколения в поколение. Искусство было для Анри единственной возможностью утвердить себя, он получал удовлетворение лишь от него: когда художник брал в руки карандаш или кисть, он всё забывал, на душе становилось радостно. Без искусства его жизнь была бы пустой, бессмысленной и ненужной.

Его детские и подростковые работы свидетельствуют о природной постановке глаза, уверенной руке, врождённой способности компоновать и передавать движение. Об этом можно судить хотя бы по его масляному этюду «Артиллерист, седлающий коня», который он выполнил в пятнадцатилетнем возрасте. Трудно поверить, что так мог работать юноша, не имеющий специального художественного образования, не прошедший хорошую школу изобразительной грамоты.

И как ни отличается этот этюд от произведений зрелой поры, в нём уже просматривается яркая творческая индивидуальность Тулуз-Лотрека, столь оригинально проявившаяся в его лучших работах.

Источник текста: Сайт «Художественная культура в публикациях Александра Даниловича Алехина».

№105 дата публикации: 01.03.2026

Оцените публикацию:

Вернуться к началу страницы: