В ленту Мёбиуса вписана

Формула чеширского кота.

Таящая, как улыбка, истина

Трогает сознанье иногда.

Формула кота – его улыбка.

Лентой вьётся запредельный мир.

Мёбиус! Мне интересно шибко

Ленты этой – пышной, как жасмин,

Бытие: особо в сочетанье

С вечно исчезающим котом.

Числа Фибоначчи, как признанье –

Нам известный мир нам не знаком.

Кружевное нечто, шаровое –

Сон подарит зыбкости сполна,

Отрицая золото покоя.

Лента сердце захлестнёт – сильна.

Цифровой её орнамент – чудо.

Это понимает мудрый кот.

Есть я. Коли нету – где я буду?

И мерцает звук небесных нот.

Серповидным мечом Голиафа

Рушит храма красивый макет –

Скорбных песен мятущийся автор.

Есть несчастней Давида, иль нет

Человек? Сын восстанет, желая

Получить драгоценную власть.

Лучник послан на смерть – шаровая

Сердце царское мучает страсть.

Ах, Вирсавия! Бог отвернулся.

Или он на царя не глядел?

Пастушок слышит армию – гул сей…

Великан в ратном деле умел.

От пращи он погибнет…

Ужасный

Меч его сохранён. И Давид

Смелый царь, псалмопевец прекрасный

Храма пышный макет сокрушит.

Чтобы с Богом потом примириться,

Или нет?

Темнота.

Глубина.

И псалмов скорбью плещут страницы.

Так пребудет во все времена.

Бен Бецалель с раздвоенной бородкой

Над глиною колдующий – мудрец.

Слепая глина, и пока нечёткий

Ей данный образ – отрицает речь.

Иль подразумевает, если ведом

Раввину тетраграмматон. Реки!

Нет, куклу вылепив, осознан вектор,

На лоб тугие буквы – огоньки

Живые – нанеси скорее, ребе.

Еврейские кварталы Праги спят.

И Голем, размышляя об ущербе

Себя, пугать ни взрослых, ни ребят

Не хочет – в окна пялиться не будет.

Глобальный получился персонаж.

Его страданье бьёт в сердечный бубен,

Мой изменивши внутренний пейзаж.

Страдание своё столь надоело!

Жар-птицы перья хочется поймать.

Жизнь, как животное – такое дело –

Ну а страданье оному – как масть.

Вне смерти Голем ходит, попадает

В романы-фильмы. А желанна смерть.

Скрипит зубами Голем. Бедный – даже

Заплачет, хоть не должен бы уметь.

Гном гомункулус, блистая интеллектом,

Полноценным человеком стать

Тщится, жизнь обычную объектом,

Столь манящим почитая: сталь

Страсти всякой привлекает сильно.

Вагнер повествует о судьбе…

Разных судьбах, данных изобильно,

Или жалко.

…он живёт в тебе –

Крохотный гомункулус-ребёнок,

Волю вечно жаждущий обресть.

Робок голосок его и тонок,

В мире вечно громыхает жесть.

…Парацельса метод претворенья

Образа гомункулуса в явь,

Вызовет восторг недоуменья.

Парацельс не может быть не прав.

И – не прав, однако – очевидно.

За гомункулом аккорды тайн.

Осенью так грустно и обидно,

Что мелькнула жизнь мгновенно так.

Мерлиновы тайны вне разгадки.

Только алхимический режим

Бытия с собой позволит в прятки

Поиграть, и быть собой самим.

Путаница. Современность ткётся

Множеством волокон не простых.

Яркое средневековья Солнце

С мистицизмом действовало в стык.

Мерлин чётко знал огранку мира,

И его органику, а сам

Растворялся в тёплой чаше мифа,

Поднятого к ветхим небесам.

Иудей-ремесленник едва ли

Мог постигнуть правоту Христа.

Крест, как свет всемирной вертикали –

Сложно постижима высота.

Сквозь пространства Агасфер несчастный,

Весь тоской просвеченный, бредёт.

Лабиринт? Поля небес? Неясный

И неочевидный поворот

Вечный ум его опять смущает.

Были плоскокрышие дома.

Двери деревянные с щелями,

И пейзажи, жёлтые весьма.

Осуждённый римлянами – странный

Проповедник – сил земных не даст

Иудеям; власти, им желанной

Не представит… Золотистый пласт

Оной так желанен и любезен.

Под крестом сгибается пророк.

Отдохнуть бы! Перед смертной бездной

Агасфер пророку не помог.

Верил Риму. Верил осужденью.

На века скитаний обречён,

Отданный жестокому мгновенью,

Страхом – помогу коль?! – поражён…

Безнадёжно плавится легенда

В тигле равнодушия веков.

Вьётся путь – как траурная лента,

Агасфера вечный путь таков.

Легко несёт в кривых когтях

Слонов и страшных каркаданнов…

На птицу Пух, что в облаках

Их рассекая – сумма странных

Клубится, – здорово летит –

Взирает Китоврас из бездны

Материальности железной.

Устроен сложно, знаменит.

Он знаменит, и то ж – она.

С посёлок будет – вот размеры!

Знать, в Соломона времена

Иное было чувство меры.

Людьми царя сей Китоврас

Изловлен; от кентавра нечто.

Но крыльев золотист окрас,

Плюс будет жить, упорный, вечно.

…ещё бы к ним Левиафан,

Вбирающий плоть океана.

Тогда реальность – будто фон,

Важней фантазии туманы.

Нужней фантазий фейерверк,

Где Китоврас, полёту внемля

Огромной птицы, в новый век

Собою украшает землю.

Сияет камушек во лбу –

Открыто внутреннее зренье.

А то, что мне лежать в гробу,

Не отменяет, скажем, зелени.

Весь воздух сказочно расшит,

Коль птица Рух полёт свершает.

Его невероятный шик

Мой ум сейчас представит – шалый.

Во мне отчасти… Китоврас,

И я летал на крыльях птицы.

И мне всего важней сейчас

Преодоление границы

Действительности, чей цемент

Даётся скучною твердыней.

Я от него уйду в момент

Смещенья косных вечных линий…

В квартале русском во Царьграде

Блины, матрёшки, Соловей-

Разбойник – пир устроил ради

Братвы своей.

Который век? Часов песочных

Однообразный переток.

Вообще, картинок много сочных.

Каков итог?

Квартала не было такого,

Там не готовились блины.

Когда фантазия основа

Судьбы – всего важнее сны.