А. Алехин

«Как у Левитана!»
Исаак Ильич Левитан

В сентябре 1873 года Исаак Левитан поступает в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Ему только что исполнилось тринадцать лет.

То было время расцвета училища, которое называли «московской академией». В какой-то степени его противопоставляли Петербургской Академии художеств, как более свободное и прогрессивное учебное заведение, стоявшее ближе к жизни с её новыми художественными запросами. Наиболее передовые и радикальные живописцы 60-х годов были еёе выпускниками.

Десятилетием позже руководящую роль в училище заняли В. Г. Перов и А. К. Саврасов, которые по-новому понимали искусство, придерживались новаторских методов преподавания. Современники говорили, что училище в то время жило кипучей, горячей жизнью, по существу, было центром, объединяющим передвижников-москвичей.

Исаак Левитан родился 18 (30) августа 1860 года. Его отец по тогдашним временам был весьма образованный человек. Сын раввина, он не только получил религиозное образование, но и самостоятельно овладел немецким и французским языками. Перебравшись с семьёй в начале 1870-х годов в Москву, с трудом зарабатывал на жизнь грошовыми уроками.

В училище, куда поступил Исаак, уже занимался его старший брат Адольф. Исаак успешно прошёл все начальные ступени обучения. Принятый в класс, называемый оригинальным, потому что в нём копировали в качестве образцов чужие рисунки – оригиналы, он через год переводится в следующий, головной, а в сентябре 1875 года – в фигурный класс рисования с гипсов. За успехи совет преподавателей наградил Исаака ящиком красок и кистями.

В сентябре 1876 года Левитан уже в натурном классе, а вскоре оказывается в мастерской Саврасова. Это не было случайностью: Алексей Кондратьевич давно заметил интерес подростка к пейзажной живописи и помогал ему советами.

Однажды Исааку Левитану грозило отчисление из-за неуплаты за обучение. Помогли добрые люди. А вскоре обоих Левитанов освободили от этой обязанности «ввиду крайней бедности» и «как оказавших большие успехи в искусстве». Время от времени училище стало давать Исааку денежное вспомоществование.

Я. Д. Минченков в «Воспоминаниях о передвижниках» пишет:

«В тяжёлые дни ученичества, когда Левитану приходилось ночевать под скамьями в Училище живописи и питаться на три копейки в день, он подружился с Часовниковым, очень одарённым и чутким юношей. Василий Васильевич Часовников, находившийся в немного лучших материальных условиях, всячески помогал Левитану, делился с ним куском хлеба, давал бумагу, угли для рисования и оберегал от всяких неприятных случайностей в товарищеской среде. Эти две фигуры при всём своём несходстве имели в себе много общего, олицетворяя веяние времени.

Левитан ещё в школе проявил себя талантливым пейзажистом со своей особой нотой. Он умел находить в природе мотив и умел овладеть им. Часто самый этюд его уже представлял целую картину.

Часовников говорил: «Пойдём мы компанией на этюды в окрестности Москвы, бродим, бродим и ничего интересного, а Левитан сядет у первой попавшейся лужицы и приносит домой прекрасный мотив для пейзажа, и вполне проработанный».

Особенно невыносимой стала жизнь, когда умерли родители, и юноша остался круглым сиротой. Голодая, терпя страшную нужду, не имея приличной одежды, он скитался по Москве, ночуя, где придётся.

Живя одно время в подмосковной Салтыковке, Левитан внимательно изучал природу, а по вечерам любил наблюдать приближение или удаление поезда: земля, трава, кусты, шпалы едва различимы, бледно-розовое небо перечеркнул паровозный дым. На этот сюжет он написал картину «Вечер после дождя» (не сохранившуюся) и несколько акварелей.

Самой передовой в училище была мастерская Саврасова, который всё внимание учеников направлял на работу с натуры, изучение природы. Не просто изучение, – он призывал любить природу, без этого нельзя стать пейзажистом.

Константин Алексеевич Коровин вспоминал:

«В мастерской Алексея Кондратьевича Саврасова – одно из дивных воспоминаний моего детства. Мне было всего 16 лет. Мы все, его ученики, – Левитан, я, Светославский, мой брат С. Коровин, Неслер, Ордынский, – мы все так его любили. Его огромная фигура с большими руками, широкая спина, большая голова с большими глазами добрыми, – он был похож на какого-то доброго доктора: такие бывают в провинции. Он приходил в мастерскую редко – бедно одетый, окутанный в какой-то клетчатый плед. Лицо его было грустно – горькое и скорбное было в нём. Говорил он, когда смотрел вашу работу, не сразу»,сначала как бы конфузился, чамкал: «Это, это не совсем то. Вы не влюблены – в природу, в природу, – говорю я. Посмотрите, вот я был на днях в Марфиной роще. Дубы – кора уже зеленеет. Весна чувствуется в воздухе. Надо почувствовать, надо чувствовать, как хорошо в воздухе чувствуется весна...»

Часто я его видел в канцелярии, где собирались все преподаватели. Сидит Алексей Кондратьевич... сложив как-то робко, неуклюже свои огромные руки, и молчит, а если и скажет что, то всё как-то не про то: то про фиалки, которые уже распустились, вот уже голуби из Москвы в Сокольники летят. А придёт к нам в мастерскую редко, говорит: «Ступайте писать, ведь весна – уже лужи, воробьи чирикают, хорошо. Ступайте писать, пишите этюды, изучайте, главное – чувствуйте». Кругом стоим мы, и ждём, что скажет нам этот милый, самый дорогой наш человек. Стою я, Ордынский, Светославский, Левитан и другие, а Саврасов говорит, что даль уже синеет, на дубах кора высохла...

Левитан не ходит в мастерскую – весна. «Где он, – спрашивает Алексей Кондратьевич, – давно его нет». – «Он... влюблён». – «Это ничего, это не вздор, он там думает».

Глубоко искренний, эмоциональный, Саврасов умел зажечь, воодушевить молодых художников. Энтузиазм учителя, его талант, профессиональное мастерство вдохновляли Исаака, который был восприимчив, упорен в труде. Он сумел взять от наставника максимум возможного.

Саврасов рекомендовал своим подопечным изучать опыт пленэрной работы у художников-барбизонцев, к тому времени уже известных в России. Произведения Теодора Руссо, Жюля Дюпре, Диаза Де ла Пенья, Шарля Добиньи знаменуют собой расцвет национального французского пейзажа. Красоту природы художники открыли для себя в окрестностях Парижа, в селенье Барбизон близ Фонтенбло: величие спокойных рек, весеннюю тишину лугов, лесные опушки, освещённые последними лучами Солнца...

Левитан копировал картины этих мастеров. Особенно его покорил Камиль Коро, предтеча барбизонцев, – своей одухотворённостью, искренностью, глубиной настроения своих полотен.

В 1881 году Исаака поощрили за успехи в учебе серебряной медалью и деньгами для творческой поездки на Волгу. Однако он предпочёл остаться, чтобы, поселившись в Останкине, ухаживать за заболевшей сестрой, а в свободное время тщательно изучать подмосковную природу, по-саврасовски вникая в её жизнь.

Осенью 1882 года, после увольнения Саврасова, в училище пришёл Василий Дмитриевич Поленов.

К. Коровин писал о нём: «Перед окончанием Московского училища живописи и ваяния мы, пейзажисты, узнали, что к нам вступит профессором в училище В. Д.. Поленов. На передвижной выставке был его пейзаж: жёлтый песочный бугор, отражённый в воде реки в солнечный день, летом. На первом плане большие кусты ольхи, синие тени и среди ольхи наполовину ушедший в воду старый гнилой помост, блестящий на Солнце. На нм сидят лягушки.

Какие свежие, радостные краски и Солнце! Густая живопись.

Я и Левитан были поражены этой картиной. Я тоже видел синие тени, но боялся их брать, все находили: слишком ярко.

Я и Левитан с нетерпением ждали появления в школе Поленова...

При вступлении в училище В. Д. Поленова... среди учеников и преподавателей появились какие-то особые настроения. Ученики из натурного класса... то есть «жанристы», не работали у Поленова, и нас, пейзажистов, было мало. «Жанристы» говорили, улыбаясь, что пейзаж – это вообще вздор, дерево пишут, можно ветку то туда, то сюда повернуть, куда хочешь, все сойдёт. А вот глаз в голове человека нужно на место поставить. Это труднее. А колорит – неважно, и чёрным можно создать художественное произведение...

Поленов участвовал на экзаменах искусства равным правом голоса, как и преподаватели-жанристы. Но с этим не могли примириться: пейзаж – не серьёзное искусство. Пейзажист не может быть судьёй рисунка. Поэтому было изменено положение об окончании курса учеников. Пейзаж не мог быть программной задачей для окончания, и первым пострадал от этого Светославский. За его большой пейзаж-картину ему не дали звание классного художника.

И мы все – Левитан, Светославский, Головин и я – окончили школу со званием неклассных художников.

Поленов мне сказал однажды:

– Трудно и странно, что нет у нас понимания свободного художества...

И Поленов ушёл из училища в отставку».

Будучи замечательным колористом, одним из первых и лучших мастеров русского пленэра, Поленов учил живописи в самом высоком смысле этого слова. На Левитана произведения Василия Дмитриевича оказали чрезвычайно большое влияние, в частности его палестинские этюды. Выполненные непосредственно с натуры, они приобрели, благодаря большой живописной отработанности, значение самостоятельных станковых произведений. Учёба, правда недолгая, под руководством Поленова, который очень любил Левитана, укрепила сделанное Саврасовым.

Жаль, не сохранились ранние работы Левитана, – ни первые школьные упражнения, ни рисунки с оригиналов и гипсов, ни штудии, выполненные в натурном классе.

Самый первый из дошедших до нас – небольшой пейзаж «Солнечный день. Весна» (1876 – 1877). Он написан на основе натурных этюдов маслом и акварелью. Юноша тщательно прорисовывал предметы, всматривался в подробности, любовно повествуя о сельской жизни среди скромной, неброской природы. При всей ещё «протокольности» изображения, здесь много лиризма, интимной камерности, светлого настроения. Мотив – простой, обыденный, но в то же время и поэтический – по содержанию и духу сродни саврасовским пейзажам, воспевающим единство человеческого жилья с природой.

«Вечер», «Летний день. Пчельник», «Осень. Дорога в деревне» (все написаны в 1877 году) уже своими названиями свидетельствуют о том, что Левитана, прежде всего, привлекает состояние природы в различное время года и дня.

Смелость и искренность чувств, безмерная любовь к природе, увлечение работой на натуре, во время которой зрела творческая индивидуальность, оттачивались мастерство, колористический дар, вскоре принесли первый большой успех: картина «Осенний день. Сокольники» (1879) была приобретена с ученической выставки П. М. Третьяковым.

Ненастный, тихий, щемяще-грустный день. Трава поблёкла, потемнел лес, разбухли от влаги сизые тучи.

Аллея, удаляясь от нас, словно спешит раствориться во влажной дымке. Лишь одинокая женская фигура движется нам навстречу. В этом контрасте направлений, создающем композиционную уравновешенность, заключена особая, неизъяснимая красота.

В картине дивно сгармонированы краски – свежие, чуть приглушённые, рождающие ощущение сырого прохладного воздуха, мерцания неяркого света, шуршания листвы и шёпота ветра в сосновых вершинах.

Левитан оставляет прежнюю манеру тщательной отделки изображения, выписывания деталей и, обращаясь к широкому письму, стремится передать настроение пейзажа и собственное к нему отношение. Будучи ещё учеником училища, он выступил как новатор лирического «пейзажа настроения».

После увольнения Саврасова Левитан хотел было перейти в Академию художеств, но возвращение из Петербурга разочарованного академической системой К. А. Коровина удержало его от этого шага. Подошло время прощания с училищем.

Коровин об этом вспоминает:

«Вскоре я получил серебряную медаль за живопись. Левитан тоже. В училище состоялся торжественный годичный акт. В огромном чудесном зале Растрелли за большим столом сидели члены Художественного общества и преподаватели... Выдавали дипломы школы и награды.

Меня вызвали. Долгорукий вынул из коробки медаль и передал Голицыной, а та положила блестящий кружочек в протянутую руку в белой перчатке... Долгорукий передал мне два запечатанных конверта. После этого я отошёл к ученикам и видел, как Левитан тоже получил медаль и конверты.

Церемония окончилась. Мы оба с Левитаном, удалившись в угол натурного класса, вскрыли конверты: в них оказались дипломы на звание художника и потомственного почётного гражданина. В других конвертах были бумажки по сто рублей, совершенно новые.

Мы тотчас поехали к Антону Павловичу Чехову, – звать его в Сокольники. А. П. Чехов посмотрел на наши медали и сказал:

– Ерунда! Не настоящие.

– Как не настоящие! – удивился Левитан.

– Конечно. Ушков-то нет. Носить нельзя. Вас обманули, – ясно.

– Да их и не носят, – уверяли мы.

– Не носят!.. Вот я и говорю, что ерунда. Посмотрите у городового, вот это медали. А это что? – Обман».

В 1885 – 1886 годах Левитан набросал маслом этюдный портрет Чехова – свободно, живо, выразительно передал одухотворённость, душевную глубину, человечность писателя, с которым его навсегда связала духовная близость, большая искренняя дружба.

...Исаак Ильич, как и художники, его современники, много путешествовал, бывал и в Крыму, и в Италии, Франции, Швейцарии, Германии. Но всюду ему грезилась Россия, её скромная, задушевная природа. Звали домой берёзовые рощи и волжские плесы, тихие обители и вечерние звоны, мартовские синие тени на розовом снегу и праздничные краски золотой осени. Он умел видеть в пейзаже его истинную суть и красоту – в самом обыденном, затоптанном и «засмотренном» открывал для себя, а главное – для других новое, свежее и прекрасное. Хотя, казалось бы, что привлекательного в полусгнивших досках, куче брёвен, в серых постройках, корявых деревьях?..

Ничего не приукрасив, Левитан запечатлел всё это. Только разглядел гораздо больше, чем многие: траву, пламенеющую в лучах Солнца и прохладно-изумрудную в тени; дорогу в голубых рефлексах; водяное зеркальце, пускающее блики под старый неказистый мостик; листву в дымке тёплого дня. Всё полно жизни, ощущения близкого присутствия человека. Пронизанный светом и словно его излучающий, этюд «Мостик. Саввинская слобода» (1884) ласкает душу лиризмом, греет сердце любовью, которая водила кистью живописца.

Через восемь лет Левитан написал «Владимирку» (1892). Это не просто прекрасное по живописи полотно, а скорбная, величественная поэма. Часто увлечение тем или иным пейзажем приобретало у художника особое внутреннее содержание после того, как он узнавал о связанных с ним легендах, сказаниях, поверьях, исторических фактах. Так было и с «Владимиркой».

Летом 1892 года Левитан жил в деревне Городок близ станции Болдино Нижегородской железной дороги. Приятельница художника Кувшинникова вспоминает: «Однажды, возвращаясь с охоты, мы с Левитаном вышли на старое Владимирское шоссе. Картина была полна удивительной тихой прелести. Длинное полотно дороги белеющей полосой убегало среди перелеска в синюю даль... Всё выглядело таким ласковым, уютным. И вдруг Левитан вспомнил, что это за дорога...

– Постойте. Да ведь это Владимирка, та самая Владимирка, по которой когда-то, звеня кандалами, прошло в Сибирь столько несчастного люда».

Кувшинникова цитирует далее строчки из стихотворения А. Н. Толстого «Колодники», пришедшее Левитану на память, и заканчивает: «И в тишине поэтической картины стала чудиться нам глубокая затаённая грусть. Грустными стали казаться дремлющие перелески, грустным казалось и серое небо». В этом пейзаже Левитан чудесным образом соединил эпическое с лирическим. Просторы, синие дали, за которыми угадывается такая же бесконечная ширь, захватывают дух и одновременно рождают скорбное настроение, тяжёлые думы.

За свою недолгую жизнь Исаак Ильич успел создать такие незабываемые картины, как «Вечер на Волге» (1888), «Березовая роща» (1895–1899), «Вечер. Золотой плёс» (1889), «После дождя. Плёс» (1889), «У омута» (1892), «Вечерний звон» (1892), «Над вечным покоем» (1893–1894), «Свежий ветер. Волга» (1891–1895), «Март» (1895), «Золотая осень» (1895), «Весна – большая вода» (1897), «Бурный день» (1897), «Сумерки. Стога» (1899), «Летний вечер» (1900). Его последняя, незавершённая работа – монументальное полотно «Озеро. Русь» (1899–1900). Автор капитального исследования о пейзажисте А. А. Федоров-Давыдов пишет:

«Картина «Озеро» принадлежит к замечательным творениям Левитана, хотя он сам и остался ею не удовлетворённым... Это – Россия, какой она может быть в счастливые минуты и какой она должна и достойна быть. Это — природа в своей шири и красоте, свидетельство того, что именно счастье и изобилие, а не бедность, смирение и страдания являются правдой жизни, её нормой и естественным порядком вещей. Это – то выражение в красоте природы веры в будущее, утверждение достойной человека жизни, которое мы видим в творчестве Левитана и в чём оно особенно близко и родственно творчеству его великого друга и современника А. П. Чехова. В своей «лебединой песне» Левитан вновь утвердил те идеалы, которыми было проникнуто его искусство, и оставил его как завещание вместе с теми новыми художественными проблемами, над решением которых его настигла смерть. Она застала его поистине во всех отношениях устремлённым в будущее».

Если задать вопрос, – что же было самым решающим в становлении Левитана-художника, то ответить, пожалуй, можно так: одарённость, горячая любовь к природе, трудолюбие, школа А. К. Саврасова. Да, юноше очень повезло с наставником, умело развившим его лучшие качества. Вряд ли Академия художеств, учись Левитан в ней, заменила бы ему мастерскую Алексея Кондратьевича.

Его талант и мастерство крепли и под влиянием В. Д. Поленова, Ф. А. Васильева, А. И. Кунджи, И. И. Шишкина, М. К. Клодта, Л. Л. Каменева, В. А. Серова и других пейзажистов как более старшего поколения, так и сверстников.

Он прекрасно знал и любил поэзию, литературу, театр. Читал наизусть М. Ю. Лермонтова, А. К. Толстого, А. С. Пушкина. Наслаждался музыкой П. И. Чайковского, С. В. Рахманинова, В. С. Калинникова, постоянно посещал концерты, оперные спектакли (конечно, в ту пору, когда стал известным и материально обеспеченным). Близко знал многих выдающихся артистов. В то же время общение с ним тоже благотворно влияло на многих деятелей культуры. Ф. И. Шаляпин признавался:

«Чем больше я видался и говорил с удивительно душевным, простым, задумчиво-добрым Левитаном, чем больше смотрел на его глубоко поэтические пейзажи, тем больше я стал понимать и ценить то большое чувство и поэзию в искусстве, о которых мне толковал Мамонтов... Я понял, что не нужно копировать предметы и усердно их раскрашивать, чтобы они казались возможно более эффектными, – это не искусство. Понял я, что во всяком искусстве важнее всего чувство и дух – тот глагол, которым пророку было повелено жечь сердца людей. Что тот глагол может звучать и в краске, и в линии, и в жесте, – как в речи. Я сделал из этих новых для меня впечатлений надлежащие выводы для моей собственной работы в опере».

Определённую роль сыграло общение Левитана с учёными, например с физиком П. Н. Лебедевым, физиологом и ботаником К. А. Тимирязевым.

Вся жизнь его прошла в поисках, размышлениях, непрестанной работе. Всегда оставаясь самим собой, в мире искусства он принимал лишь те явления, которые были близки ему как творцу. Так, в конце жизни Левитан испытал влияние импрессионистов. А литературное воздействие «чеховского» пейзажа дополнилось «бунинским» и «горьковским».

Художником-профессионалом Левитан стал ещё будучи воспитанником училища. Картина «Осенний день. Сокольники» – начало его, левитановской, песни – новой, неповторимой. С годами песня крепла, мелодия обогащалась новыми оттенками. Она звучит в каждом, кто знает и любит творчество дивного живописца. Недаром, восхищаясь каким-либо уголком природы, мы говорим: «Как у Левитана!»

Источник текста: Сайт «Художественная культура в публикациях Александра Даниловича Алехина»

№104 дата публикации: 01.12.2025

Оцените публикацию:

Вернуться к началу страницы: