Не верьте истине в заплатах,

Елейной прелести речей –

Бог любит сильных и богатых,

И чтит не жертв, а палачей.

А умолять ты станешь тоже,

О послаблениях в судьбе –

Тебе Он точно не поможет,

Или поможет.

Не тебе.

Приходил ко мне Эзоп,

Подарил язык, как милость.

Я использовал разок –

Ничего не получилось,

Не удался тайный лист,

Не сокрылась смыслов бездна –

Раскусил меня лингвист

Из соседнего подъезда.

А тут был лес.

И тени.

И вода.

И даже было грязно иногда.

Но минул год с той памятной поры,

Как отстучали в роще топоры.

И стало чище на земле моей

Без грязи.

Без деревьев.

Без теней.

Разговорился он не по капризу,

А боевые вспомнились дела,

Как даже поздно помощь по ленд-лизу,

К нему на фронте так и не дошла.

И, завязав с отцом моим беседу,

Я понял, что крепка у нас броня,

Что не имею права на Победу, –

Она имеет право на меня.

Это, братцы, не пустяк

Душу тёмную тревожит:

Всё снаружи мне не так,

Изнутри не так мне тоже.

Со стены содрал ковёр,

Амфору разбил пустую.

Бабушку не перевёл.

Ну, и так.

Бунтую.

Я был отчаянно речист,

Но, вместо мне желанной лести,

Читатель молвил:

– Замолчи.

Твои слова теперь не к месту.

И, больше нужного, востёр,

Велев себе угомониться,

Я в Интернет пишу, как в стол,

И погребаю в нём страницы.

И это, право, не беда –

Всё, что упрятал так непраздно,

Явлю в день Страшного Суда,

Как пропуск в кущи хилиазма.

6 июня – День русского языка

Где мощь великая сокрыта,

Без берегов, певуч и дик,

Ростком туманного санскрита

Набух и вырос наш язык.

Он стал обширней всех наречий,

Он стал певучей всех песнéй,

Он мир лечил, а не калечил,

Он был не масло, а елей.

И восхищённые народы

Его постичь считали в честь,

Он жил в сказаниях и одах,

Он – сам народ, великий весь.

Мы с ним чертоги возводили,

И с ним секли чертополох,

Да только мы теперь забыли,

О том, что Слово – это Бог.

Косноязычье Интернета

Низводит в адские низы,

И потрясённая планета

Теряет лучший свой язык.

Мы сами эту смесь взмесили,

Коль, не скупясь на дребедень,

В календаре самой России

Ему оставлен только день.

Живём в компьютерном затворе,

О воле не мечтая впредь,

И в недоступном Лукоморье

Уже не сможем умереть

Я всё ему сказал со злости, –

Что он без чувств и без души,

Что он ломать умеет кости,

Но не способен он решить

И самой маленькой задачи,

И здесь торча который год,

Он над несчастьем не заплачет,

И под веселье не споёт.

Что тянет от него могилой,

И сам покойник он, кажись,

И всей своей весомой силой

Он задавил чужую жизнь.

Я бы растряс его руками

За то, что путь нам перекрыл!..

...Но он молчал, дорожный камень.

Поскольку просто камнем был.

Не говори, что годы, словно кони,

Запнувшиеся в беге у межи –

Неважно, где ты будешь похоронен,

А важно, где уже не будешь жить.

И, проплывая словно белый лебедь

Над Индостаном и Па-де-Кале,

Меня отпустит Тот, Который в Небе,

И встретит тот, который на Земле.

Вот так оно уже ведётся с детства –

И не пойму, – во славу иль на срам, –

Я сам себя съедаю самоедством,

Чтоб не досталось ничего друзьям.

Меня шарахает в уклоны,

Бросает на запретность тем,

Зачем мне вообще законы

И беззаконие – зачем?

Душа и дух несовместимы,

С грудною клеткой под замком

Мои земные пилигримы,

Они решаются на взлом!

Я живу, не унывая, –

Переулок за углом, –

У меня изба кривая,

Что была когда-то дом.

Навещаю бабу Маню

(промолчу пока, зачем),

Помаленьку графоманю,

Избегая острых тем,

Опасаясь диверсантов,

Если только вижу грех, –

Участковому сержанту

Докладаю про усех.

Здесь в подарок к жизни личной,

Словно бы от фонаря,

С петушиной перекличкой

Загорается заря.

Телефон носить в кармане

Забываю, идиот.

И ещё у бабы Мани

Починяю дымоход.

С утра опять меняется эпоха, –

Я тапки под диваном не нашёл.

Но не боюсь конца, пока мне плохо,

Зато боюсь, когда мне хорошо.

Никто нас на рассвете не разбудит,

Не поднесёт на блюдечке котлет, –

Уж триста лет назад исчезли люди,

И лишь пришельцы ходят по Земле.

Они глядят на мёртвый Сан-Франциско,

И озирают небо в облаках,

Они к Москве подходят очень близко,

Но никого на всех материках!

Стоят давно заглохшие заводы,

В пустынях омертвели миражи,

И некому занятья генным кодом,

Чтоб воскресить исчезнувшую жизнь.

Из всех людей пришельцы тут едины.

Но кто бредёт – без роду и без вер?

Они ему кричат:

– Ты кто, детина?

И он им отвечает:

– Агасфер.

Не то, чтоб жизнь была плоха,

А смерть похерила невзгоды,

Я всю ответственность греха

Списал на действия природы.

И я уже не человек,

А что-то большее и злое,

Такое, право, имярек,

Воспитанное для разбоя.

Мне можно всё. Я нынче бог,

И всё вокруг меня заплачет.

Спасти кого-нибудь бы мог,

Но нету мне такой задачи.

Я в дом чужой вхожу как в свой,

Я образ Спаса бью прикладом,

И кислый дух пороховой

Витает надо мною смрадом.

Жила тут мирная семья,

Не жаждавшая встреч с уродом.

В их смерти виноват не я,

А равнодушная природа.

И я совсем не при делах,

Когда предъявят счёт за горе.

Ищи меня, как ветра в поле,

По табель-позывному «Прах».

Мягко дремлет память-недотрога,

Больно ей от жалостей и смут.

Я живу за пазухой у Бога,

Детство – имя Богу моему.

Ветерок с утра – ещё не ветер,

Мама мягко:

– Молочко, сынок...

Почтальонка на велосипеде

Привезёт районный брехунок.

Я прочту заметки об успехах,

Всполохну на крыше стайку птиц.

В воробьином гнёздышке под стрехой

Трону горку тёпленьких яиц.

Воробьиха будет бить по пальцам,

Сталкивая Вову до низин,

Хуторской наш дурачок оскалится

И тихонько пальцем пригрозит.

Будет день и солнечный, и звонкий,

А под вечер грусти дать отлуп,

«Королевою бензоколонки»

Заманит меня колхозный клуб.

И встаю с постели я без лени,

Новый день в себе зажечь опять.

У меня такое настроение,

Как пятерку получил опять!

Я калитку трону за сараем,

И отправлюсь в школу по меже.

Здесь давно никто не умирает.

Потому что умерли уже.

И пишу я гусиными перьями,

И держу я Апостольский пост,

И живу в отдалённой губернии,

От столицы за тысячу вёрст.

Я бежал в эту старую вотчину,

Оторвавшись от города лишь.

Здесь дома сплошняком заколочены,

Утонув в медоносах до крыш.

Но красоты кругом, тем не менее,

Натюрморту любому в меню,

И живётся мне здесь, как растению,

На большом узловатом корню.

Возраст мой – из столетья на вычете,

Голос мой – петушиный фальцет.

И дороги ко мне вы не сыщете,

Потому что пути ко мне нет.

Напишите письмо, чтоб наверное,

Адрес мой удивительно прост:

Глухомань, Белгородской губернии,

От столицы за тысячу вёрст.

Возможно это лишь на вдохе,

В крутом полёте вдоль страны.

Ведь нынче, на ветру эпохи,

Поступки крайние нужны.

Но брать ответственность не смею,

Чтоб не поколебать основ,

Как слово старца Филофея,

Окаменевшее без слов.

Как рубахи новые надели,

И котомки взяли от земли, –

Из Царьграда, на Святой неделе,

Выходили семеро калик.

Власий, да Андроник, да Невежа,

Два Петра, Задира и Лука,

Скудные запасом и одеждой,

Приходившие издалека.

Всякого добра у них немного,

Им носить поклажу не с руки, –

Лишь бельмо у Власия кривого,

Да деньга у сивого Луки.

Им теперь назад, через Балканы,

Им переправляться за Дунай,

За плечами оставляя страны

По дороге в свой славянский край.

Бороды кудельные не бреют,

Крестятся со всех земных сторон.

В Киеве расскажут о Никее,

В Муроме расскажут про Афон.

Мужику Илье на русской печи

Повелят оставить злой недуг,

Заведут языческие речи,

Да к Псалтыри перескочат вдруг.

Всех живой попотчуют водицей,

Мёртвой влаги не раскрыв сосуд.

Умною беседой насладиться

С ними князь и смерд за честь почтут.

А потом зайдут к Варфоломею

В Радонеж, где зреет лепота,

Мудростью поделятся своею,

Взятою у самого Христа.

Рослые, бывалые – всё те же

Ходоки сквозь земли и века –

Власий, да Андроник, да Невежа,

Два Петра, Задира и Лука.

И опять уйдут они, в заплатах,

В Византию, не жалея сил.

Снова в императорских палатах

Будет ждать их кесарь Михаил,

Чтоб в свои вселенские Указы,

Он, державной властью неделим,

Поместил далёкие рассказы

О земле, что станет – Третий Рим.

К ней ведёт скалистый берег пенный,

Цены там и сроки высоки.

...А деньга осталась неразменной

За щекой у сивого Луки.

Сюды ко мне метелица

В подземную тюрьму

Дорожкою не стелется,

Не передаст суму.

Не унесёт, морозная,

В весенний Кологрив,

Поскольку здесь, под звёздами,

Я Господом храним.

Спасёт от жара с оспою,

От Велеса с Макошь...

...Послушай мене, Господи,

Но делай так, как хошь.

Ты говоришь, что день уже прошёл,

И фонари зажглись ему на смену,

А тени, чётко падая на стены,

Идут со мной, сжимая посошок.

ТенЯм без света жизни никакой,

Им царство мрака – гибельное место,

Они б меня туда загнали, вместо

Себя, кому так светит непокой.

И потому мне неважна черта

Меж миром жизни и меж миром тлений.

А тень понять не может ни черта,

Что без меня её не будет, тени.

Уже Небесный Левитан

Коснулся кистью перелесков,

И лёгким росчерком, не резко,

В долину опустил туман.

Бредут, как пилигримы, дни,

Бескраен гул над Божьим храмом,

Грустят начальник без охраны

И нищий, ангелом храним.

В природе всё опять не зря –

Как к старцу возраст от мужчины,

Стекает облаком в лощины

Арбузный запах октября.

Приткнулась «Лада» у избы,

И гость отвесил всем со смехом

Такие крепкие орехи,

Какие мокрые грибы!..

Нечётка сутолока дня,

Хоть тормозят машины с визгом,

Исполнен Божьим оптимизмом

Сюжет картины про меня…

А осень совсем не торопит,

Иду и не знаю куда.

Не нужен ей жизненный опыт,

Она не считает года.

Ей просто со мной интересно,

И я перед нею нелеп,

Пою ей народную песню

Про вольную русскую степь.

Скользят обнажённые глины

Под узкой подмёткой моей,

С наветрия дует мне в спину

Щекастый разбойник Борей.

А в бликах неяркого света

Пожухла трава на меже,

И будто бы не было лета.

И больше не будет уже.

И звук, – словно музыкой Вебер

Нечаянно тронул орган.

А в чреве осеннего неба

Уже шевелится буран.

– Что ты скажешь мне, человече,

В оправдание слов и дел?

Мы сошлись с тобой, как на вече,

Там, где тонок земной предел.

Ты – такой же, как я, бродяга,

Неудачник ты, и изгой,

На чело твоё так же лягут,

Три морщины, одна над одной.

Не найдёшь ты по жизни друга,

Как без друга живу и я,

Будет тесен твой утлый угол,

И холодной твоя скамья.

А помрёшь ты не понарошку, –

И за гробом твоим пойдут

Лишь долги, да жена, да кошка,

Да ненайденный твой уют.

А пока, приземлённый данью,

Не поняв, не простив – в бреду,

Я скажу тебе:

– До свидания.

И от зеркала отойду.

Господь мне нé дал самой главной встречи:

Хотя и мог, но не желал помочь.

А мне кругом кричат:

– Ещё не вечер!

А я гляжу – давно глухая ночь.

И вот уже кончается дорога,

И словно к вечной жизни оберег

Над бездною сияет образ Бога,.

А мне был нужен просто человек.