Александр Балтин,

член Союза писателей Москвы

 

Стихотворения

* * *

 

 

* * *

 

 

* * *

 

 

* * *

 

 

* * *

 

 

* * *

 

 

Безадресность

(стихотворение в прозе)

 

Гривы тополей свешиваются прямо к застеклённой лоджии, и, когда открываешь окно, кажется, приветствуют тебя…

Густа ещё зелень финала августа: грусть охватывает, соперничая с ностальгией: некогда – расплав ранне-осенней грусти, связанный со школой, куда не хотелось идти, томил.

Туго сопрягаются ассоциации: раз на лоджии, когда тушил сигарету в пепельнице, почувствовал резкое жжение в пальце: оно разгоралось, и увидел осу, показавшуюся чёрной в темноте…

Края одной из ветвей: ветвь – всегда несколько весть – свешиваются желтея, как кисть живописца, готового к пейзажу подлинности.

Кисть, опущенная в воздух, синеющий прозрачно, а Солнышко, разошедшееся к концу дня, золотит ярко верхушки тополиные…

Мощные развилки ветвей: в одной из так любят устраиваться вороны.

Мудры ли?

Карр! Раздаётся – чёрный шарик грая падает в пространство: выскочи ребёнком, подбери…

День стекает по тонкой паутинки незримости часов и минут, рассеивая себя в воздухе, просеивая собственную ношу сквозь исполинскую вечность.

На изломе стали блестящая крупица соли – как чья-то смерть…

Песочные часы, играющие перешейком, славный музыкальный инструмент, отбирают частички жизни.

Просто творящееся в мозгу вьёт орнаменты ассоциаций, и кисть тополиная уже принялась живопись прошедшее лето…

Несколько раздавленных головок гвоздик на сером асфальте около школы.

А пока – облака: сливочные, пышно взбитые, тонко серебристые, перламутровые и опаловые.

Чья-то фигура возлежит на античном ложе, нежась в лучевой игре предзакатного Солнца.

Сумерки будут коралловыми, пепельными, муаровыми: они очаруют, давая свою безадресность, как счастье; они нежно разольются, не отменяя облака, но предлагая им иную подсветку, они, плавно связанные с ночным изобилием, отменят живопись тополиной кисти: нежной, как виноград.

В тополиной массе: в лиственных гривах есть нечто виноградное: сочное, точное, бессрочное.

Исчезающее ночью, – как день, плавно стекающий сейчас по паутинкам невидимости.

 

 

Человечество

(стихотворение в прозе)

 

Глядя на бывший павильон СССР на ВДНХ, сидеть с приятелем на скамейке, обсуждая то и это: политику, не обещающую ничего хорошего ни в одном углу земли, рукоделье приятеля, увлечённого стим-пангом, уходы родных, подразумевающие собственный уход.

В ноль, в неизвестность.

Августовское сгущение музыки жизни: и розы, ещё не отцветшие, кажутся чёрными, а павильон, освещённый лиловыми и красными огнями, мерцает таинственным Вавилоном.

Музыка звучит.

Популярная мелодия вьётся.

Зачем?

 

Бомжиха, так и не получившая порцию водки, завалилась спать под лоджией первого этажа дома, не чувствуя твёрдости асфальта, не чувствуя уже ничего, коли нет опьянения, и даже музыка жизни стёрта в ней давно, и то, что когда-то мама качала на руках, ласково называя, стёрто…

 

Человечество!

Музыка его невероятия!

 

Пышный ресторан прыскает соком роскоши.

В устрицах переливаются желтовато огни, и ярко очерченный рот молодой любовницы пузатого банкира, втягивая хлюпкую мякоть изящно, свидетельствует о количестве благ, которые готова в себя втянуть молодая красавица, которой повезло.

Она так считает…

Лукавая тень за спиною её, частично обнажённой, ухмыляется: Ещё получишь…

 

Влетевшие друг в друга машины, металлические куски деталей, разлетевшиеся по асфальту, менты, и чёрный пласт тела, косно и мёртво лежащий на асфальте, освещённом фонарями: смерть склоняется надо всеми…

 

…где жало твоё? Да везде – как было до Распятия-Воскресения – так и осталось, и спекулятивные словесные выверты, используя которые тщатся объяснить якобы отсутствие жала смерти, доказывают, насколько у церковного вероучения нет ответов ни на какие вопросы.

 

Церкви ночью закрыты.

Хотя – почему?

Ведь именно ночь провоцирует на отчаяние и самоубийство.

 

– Единственный способ отображать реальность в литературе: это безнадёжность!

Двое проходят мимо оград поднимающихся зданий, мимо этажей чьих-то жизней.

Спускаются в низину: мой мальчишка когда-то слетал в неё на самокате, поднимаются к улице, освещённой шаровыми узлами перспективы.

– Ты мрачность свою переносишь на общий метод.

– А что ещё, кроме мрачности может быть? Жизнь – просто дорога к смерти.

 

Навстречу идущая компания молодёжи рассыпается перекатами смеха.

Весёлые шары прыгают по асфальту.

Никто никогда не станет старым, парни обнимают девушек, и те, благоухая плотью и счастьем, смеются, предчувствуя ночь, которую не замарать скукой.

Скука – злая, как ржавый багор – идёт за ними; но они не подозревают, когда зацепит их…

 

Человечество.

Витражи в соборах, тайная грация ночи, тонкая тоска по женщине, одинокий профиль старика в жёлтом окне, сытый, дымчатый кот, сидящий на подоконнике возле бальзамина, часы, заведённые на утро, служебная надобность, сын не хочет разговаривать с отцом, скорая помощь у подъезда, глыбы концерта симфонической музыки…

Музыка человечества.

Не представить в целом.

 

 

---

№104 дата публикации: 01.12.2025

 

Оцените публикацию: feedback

 

Вернуться к началу страницы: settings_backup_restore