Александр Балтин,

член Союза писателей Москвы

 

Рассказы

Пожилой папа Саша

Забавно и странно…

Странно и забавно, восстанавливая жизнь фрагментами, ловя цветные перья жар-птицы счастья, вспоминать: на этой детской площадке, подходящей разливом травы и монументальными тополями к решётчатой ограде детского сада, играл со своим мальчишкой: в песочнице…

Строили нечто, песок рассыпался, разбегался от пальцев, как муравьи, и ребёнок, нежный и светлый, будто ветерок сгустился, построенное разрушал, чтобы возводить заново.

Круговорот мирового духа отражается в зеркале пустяшной игры.

Шло лето.

Таяло, тянулось, длилось, просеивалось через нас: позднего папу и малыша: который, год отходив в предварительный детский сад, в сентябре пойдёт уже в большой, основательный…

И вот – он, малыш, будто почувствовав что-то – повернулся к решётке сада, и три мальчишки, будто изъятые из картины Шагала, где дети ждут ливня, смотрели на него, моего: пристально и пристрастно, но – будто лучась световой энергией: мол, мы ждём тебя здесь…

Он легко вошёл в сад: легко, естественно, и, первый день для, играя с новыми приятелями, не хотел уходить.

Я праздно пришёл.

Всё же увёл его – через мелькнувшую ленточку минут…

 

Всё забавно: да? время…

Твой пунктир прорезает сознание, и в разрывах вспыхивают определённые знаки, но я не понимаю их.

Вертикальные шкафчики.

На каждом – наклейка: машинки, застывшие движением: так река, мнится, течёт неподвижно; улыбающиеся зайцы, драконы, словно запутанные в самих себе…

Такие же были у нас: в совдетстве, где был счастлив, где мама водила за ручку – в сад: я оборачиваюсь, вырвав руку и убежав вперёд: а мамы нет…

Шкафчики, у каждого свой, и я, одевая мальчишку, держа его на колене, вынужден на другое принять Дашу: взгромоздившуюся, да ещё и с зайцем, чьи уши попадают мне в глаза.

– Андрюш, как вы их различаете? – мы уже идём домой.

– Кого, па?

– Дашу и Варю?

– Иногда путаем…

Абсолютно одинаковые: крупные девочки, как булочки такие спелые, а мама, видел: серая лицом, измождённая, будто подвиг вливания в мир двойняшек отобрал все силы…

Ольга Владимировна была роскошна: мама в квадрате: всегда с улыбкой – лёгкой, как бабочка, севшая на саксофон, пышна, как кулебяка, мать троих детей…

Малыш мой, обнимая Ольгу, прижимался к ней, она гладила его по голове…

– Всё хорошо у нас! Андрюшка ваш такой милый, и всегда – послушный. И справедливый, всех детей может рассудить. Я послушник его называю…

Лучики шли от улыбки её: шевелились нежно…

Широкое светлое лицо внушало оптимизм: он линяет с годами, увы…

Не ольгин вариант.

С одним из её сыновей, который, отучившись, школа – напротив, через русло проспекта – Андрюша дружил…

Сад обширен: хороший, добротно сделанный, на многие гирлянды поколений сад: и – перед ним: мини футбольное поле…

Сын Ольги – на вратах: сетчатое счастье…

Малыши носятся…

…Лида Саломатина приходила в школу с сумочкой, перекинутой через плечо, и заяц, сидевший в ней, придавал крохотной женщине дополнительное обаяние…

Как вызревают они?

Не поймаешь тени периода, зыбко качается вредное время, но, глядя на Лиду, вдруг понимаешь, как из крохотной девочки прорастает женщина: кокетство включается…

Когда мы устроили празднование пятилетия малышка: жена пригласила клоуна, он, с помощницей, готовился в задней зале, а дети, сидевшие привычно за столиками, ели торт и пили соки: и вдруг то, как Лида, обернувшись, перегнулась к мальчишке, мелькнуло настолько женским движением, что я, наблюдатель-отец, не то поразился, не то…

Сложно слоятся ощущения…

Забавно и странно…

Вторая воспитательница была татарка – Адиля Халитовна: худая, несколько заострённая, с зигзагами нежности на лице, и – добрая, добрая…

Малышок пришёл в сад с машиной: жена купила: машина была огромна: красная, детально воспроизведённая, всё открывалось, и, казалось, размером – с половину Андрюши…

Разумеется, он потащил её в детский сад, и, когда утром, с машиной наперевес, маленький и славный, подошёл к Адиле, она восхитилась: Андрюша! Какая у тебя машина…

Слоится жизнь: на вечерах, на утренниках, праздниках, что устраивались, я садился к окну: словно смущаясь возрастом своим: все родители так молоды, а я уж не вспомню, когда был молодым, что это такое, цвета и запахи того периода облетели лепестками бытия…

Садился у окна: и, видя, как торжественно Андрюша ведёт за руку пышно одетую Лизу Галушкину, знакомы по двору, чувствовал, как двоятся контуры мира от слёзной влаги, которой невозможно противостоять.

Братья потом появились, – проявились, как лучшие друзья…

Макар и Федя, и, ведя утром сынка в сад, вижу, как статная и высокая, с рыжеватой гривой волос мама братьев ведёт их…

Федя рядом.

Макар – чуть сзади.

Мама: Макар?

Он – Да иду я, иду! – абсолютно взрослые фразы-движения в маленьком мальчишке.

Взрослость прорастает, прорывается синкопами, странными созвучиями, огнём и правдой, не хочу вырастать, не надо…

Такие маленькие столики…

…Адилю обвинили в… синяке, полученном Лизой…

Лизой Евстратовой: когда водил на подготовительные курсы мальчишку, она, маленькая жена, пристрастно исследовала его портфельчик: на предмет – достаточно ли положили еды…

Забавна, востроносая, внучка Марины: школьного врача, а родители… о! так сильно увлеклись построением личной жизни, что и про Лизу забыли…

Так вот, Лиза, с кем-то запутавшись ногами, упала и умудрилась набить синяк: Адилю, нежно работавшую с детьми, обвинили в недогляде…

Марина бушевала: Я её уволю!

Включались родители: против увольнения пытались сыграть партию, но мудрая Ольга сказала: Не стоит. Марина победит.

…судьба двоит витки, троит, умножает на смысл: через год у Адили появился собственный малыш.

Разосланные фото: сияющая Адиля держит пенный конверт: с золотым содержимым счастья.

А в саду появилась: Кера Михайловна, нацменка, не понять точно кто, но – крупна, добра, в пандан Ольге…

А вот – новогодняя мистерия яви, самая яркая краска…

Мама моя, которую мальчишка называл Оля, решила пойти…

Ей оставалось два года, мамек: и, когда капли оного опыта стекают по стволу моей жизни, я вздрагиваю, замираю, гася слёзную влагу…

Мама шла, держа меня под руку.

Рельефы дворовых дорог были сложно искажены льдом и снегом, а под ним, белым и крупитчатым, могли таиться чёрные языки льда, готовые проглотить падение наше…

Нет, дошли нормально.

Но в небольшом предбаннике шло коловращение детей и взрослых: будто в метро попал, где чужие энергии оплетают тебя столь плотной сетью, что теряешься…

Мы не смогли зайти.

Логично помогая маме переобуться, рука мамы на моём плече, код жизни, субстанцией перетекающий из… – осознал вылет мальчишки, одетого разбойником.

Мальчишка, завидев бабушку, крикнул: Оля! Как хорошо, что ты пришла!

Потом поднимались на второй этаж в зал: вереница взрослых, которые, коль посмотреть в корень проблемы, хотя лучше не делать этого, просто выросшие дети.

Ольга Владимировна впервые видела мою маму.

Она спросила: А Вы чья бабушка?

И мама ответила (Фрейд глумливо улыбался из дебрей ветшающей лоскутной монархии) – Саши Балтина…

Саша – это я, извините, пожилой отец Андрюши.

Мама тотчас поправилась, улыбнувшись: Андрюши в смысле.

– Я поняла! – ответила, пышно светясь тотальной добротою, Ольга…

Был новогодний вечер у них.

Мальчишки играли разбойников: и «Бременские музыканты», положенные в основу действа, приобретали новое звучание…

…а потом всё кончилось.

Погода испортилась, стрелки часов были вырваны Квентином Компсоном, тщившимся остановить время, малыш дорос до школы, которая помещается напротив детского сада, мама умерла…

…и пожилой папа Саша сидит один, заливаясь водкой, и вспоминая взгляд детей – из-за решётчатой ограды – взгляд ждущий, призывный, мол, скоро и ты к нам придёшь, понимает, что секундная длительность жизни не позволит постичь метафизику оной.

 

 

Дом у кладбища

Кодовых замков нет на двери: трудно представить на ней: косо висящей, драно-коричневой, с вертикальными зловещими щелями…

Дом, почти въехавший в старое провинциальное кладбище; дом двухэтажный, на два подъезда, словно просевший, сам стремящийся врасти в землю, присоединиться к большинству: то есть – к архипелагу умерших; дом… когда-то кремового цвета.

Полинял, весь в потёках, красиво бархатится, золотясь, мох понизу; дом постарел и поседел, и – фирменная шутка обречённых на тутошнее житьё: А нам хорошо, близко выносить, сразу из жизни – на кладбище, да и от жизни такой – побыстрее б…

Мальчишки, вырастающие тут, привыкают играть среди могил, заодно и – вглядываются в медальоны мёртвых лиц, читают надписи, смеясь и недоумевая:

– Гы, Костян, гляди – Акулина Павлиновна. У неё чё – папа павлин?

– Ага…

Войнушка среди могил столь же привычна, как крики пьяного отца – в рваной майке и трениках, чокающегося со своим отражением в зеркале: мутном и облезлом.

Частями показывает явь…

…Митька целится из самодельного револьвера: делали с Костяном, форма в земле, плавили свинец, играл он мерцающими оттенками, ждали пока застынет, извлекали – спрятавшись за купецкой, полтора века, могилой.

– Пф-ф-ф! Падай, Костян! Ты убит!

Оба ржут.

Мёртвые никак не реагируют.

Петрович заходится криком, заперевшись у себя…

– Петрович, Петрович! – ты чего? – теребит ручку Марь Иванна.

Он орёт, путаясь в рваных лентах пьяных воплей, он орёт, захлёбываясь и заходясь, и не выдержавший Дмитрич, начинает серьёзно дёргать дверь – сейчас снесёт.

Наконец, замолчав, Петрович открывает: бледно-синеватый, как слюда, растрёпанный, тощий штырь, глаза цвета отработанного антифриза, из носа сочится дрянь:

– Опять они! – жалуется, дыша перегаром, как серой. – Опять они…

– Ну тебя, чёрт, замотал со своими призраками.

Никто не видел – Петрович видел: хотя пьют не меньше.

Просевший, словно тоже в землю стремится, колченогий быт: кровати продавлены, шкафы с криво висящими створками, вытертые половики.

У Машки – подобие ковра, но настолько истёрт и вытоптан, что уж половики лучше.

Сторожа, охранники в лавках соседних, кто они – эти люди?

Их обречённость словно подчёркивается крестами: немо, как положено, вписанными в явь, равно – скученностью старого кладбища, всем заоконным антуражем.

Или – жизни их перечёркнуты крестами этими.

Впрочем, бабы стараются, из последних сил: еда готовится, супы, наваристы, кипят в старых алюминиево-белёсых кастрюлях, иногда покупаются шмоточные обновки.

Отец Костяна – охранник, значит, пьёт только в нерабочее время, возвращается, пузат и прилично одет, приносит еду.

Выкладывает.

Блестят матово и разноцветно современные упаковки.

Тупо ворочается коровья каша в голове: нас всех в гробы упакуют.

– Мань, щей сваришь?

– Коль, рассольник сгоношила.

– Где Костька-то?

– Бегает где-то, чёрт.

– Уроки хоть сделал?

– А… уследишь за ним…

Дмитрич, отец, переодевается, снимая, совлекая неспешно рабочие слои, облачается в привычные треники и майку, рваную криво на пузе, Маня разогреет ему рассольник, и он, приняв полстакана, основательно, долго ест – словно тянет время: которое – неизвестно, куда девать, если не сидишь на службе.

Костька забежит, хлопнув дверью.

– Где тебя носит?

Он хватает со стола хлеб.

– Уроки сделал? – гаркнет отец.

-Да сделал, сделал! Мы с Митькой тут…

Жуёт на ходу.

– Сядь, поешь, – в глазах матери теплятся ласковые вымпелы: сынок же…

– Некогда, мамка. Побегу.

– Опять по кладбищу?..

– Где ещё-то, бать…

Но – Новый год обычно встречают вместе.

Варится холодец, режется оливье.

У Маньки с Дмитричем – самый хороший телевизор, и даже Петрович запойный достанет старый вытертый костюм, прифрантится, притащит поллитра с колбасой.

А в двенадцать, напившись, выйдет из криво висящий двери, заскрипит старыми валенками по синеватой снежной кипени, глядя на слепяще сахарное пространство, на убелённые, часто скрытые полностью под снегом кресты, поклонится гаерски, воскликнет: Ну, с праздником вас, покойнички! Скоро присоединюсь!

Выглянувшая в окно Манька крикнет:

– Иваныч! Не искушай судьбу. Вертайся, водка стынет…

Ёлка наряжена.

Зажигается гирлянда.

Костька наворачивает оливье, – сочная, сытная мешанина, напоминающая жизнь.

Только это она нас жрёт.

 

Двушки и однушки.

Деревянные лестницы скрипучи, краска облезла уродливыми островками, ступеньки проваливаются, чернея гадкой гнилью.

Дмитрич чинит иногда, да надолго ль?

Костян с Митькой, бредущие из школы.

– Слышь, Митяй, чё – всю жизнь и тянуть тут?

– Ага. Представляешь. Родились – в кладбище: гы…

– Не, вырваться надо.

– А как ты вырвешься?

– Не знаю… Поступить там… Или – армию отслужить и в другой какой город, на заработки…

– Ладно, посмотрим…Слушай, Вовчик звал к себе, сгоняем? Хоть в нормальной квартире посидеть…

Кресты по левую руку, по правую – ненавистный, проседающий, врастающий в землю дом.

– Чтоб он провалился! – хлюпает губами Митяй, вытягивая из карманы жвачку.

Кресты – словно идущие слоями в перспективу: крашенные серебрянкой, ржавеющие клоками, ограды, сближенные тесно, иногда – гранёный гранит…

Дылды древес, с которых срываются с граем вороны.

Зловещий грай раздирает воздух, как бумагу, на которой ничего не написано.

Или – чёрные шарики грая сыплются на землю: лови их, воплощая безумие.

Лукаво улыбающийся старый русский философ Фёдоров, встающий со своего сундука: после того, как порекомендовал строить на кладбищах научные центры: приблизиться к воскрешению мёртвых.

Ты всерьёз, Фёдоров?

Книг не бывает в квартирах дома.

Иногда шуршат газеты.

Как таракан жизнью никчёмной, Дмитрич, шурша газетой, лежит на кровати.

Живот возвышается студнем.

– Слышь, Мань, опять тут…

– Чё? – Маня, гладящая бельё, оборачивается…

– Да, всякое… Ладно…

Газета ложится на пузо.

Дмитрич, падая в дрёму, начинает сопеть.

Сон – лучше такого варьянта житья.

 

Два дня не появляющийся Петрович не вызывает особого волнения: запил.

Впрочем, Маня вздрагивает вдруг, как-то странно запил: не орёт, призраков не пугает.

Маня, посомневавшись, дёргает дверь.

Тишина.

И нечто свинцовое ощущается, ползёт, пугая, нематериальное, жуткое…

Маня – к себе.

– Коль, а Коль! – теребит лежащего на кровати мужа.

– Ну? Чё, Мань, дай подремать…

– Петрович чего-то…

– Что с ним сделается? Проспиртован весь…

– Не, странно…

Встаёт, скрипя – в пандан кровати, и, охая, идёт за женой.

Дёргают дверь, зовут, а когда взломают, наконец, Дмитрич инструмент достанет, опилки полетят, пыль древесная, увидят Петровича – на стуле: с мёртвым лицом.

Абсолютно мёртвого.

Призраки утащили.

– Во, – чешет в затылке Дмитрич. – Надо ж…

Скинутся хоронить, Костька, было попробовавший завернуть в квартиру мёртвого, изгонится:

– Нечего, нечего тебе тут, домой ступай.

Вынесут – сюда ж, закопают, помянут.

Зинка из первого подъезда, разведёнка, кассирша, скажет: А когда-то такой мужик был, работящий, помочь всегда готовый…

– Ну, – поддержит, пьянея, Дмитрич.

У них и сидят.

Блины кругло маслятся на тарелке.

Костька наворачивает жареную, золотисто-коричневую, картошку.

– Слесарь ведь классный был…

– Был! – отзовётся полная Зинка, вздрагивая слоистым телом. – Всё мог. Да пить вдруг так начал, чё-то в нём сломалось…

Пил – будто задание получил: осушить океан спиртного.

Не справился – как океан осилишь вплавь? Не пробуй ни с какой попытки…

 

В них во всех – что-то сломано.

Зачем их загнали сюда – в щель, в глухую бедность, иных – почти в нищ…

Тараканы хрустят под ногами: мори не мори.

Костька с Митькой едва ли изменят судьбу, злорадно вращающую ручку мясорубки…

Кресты, немо и низко встроены в воздух.

Вороны грают столь зловеще, что в роскошно-бесконечно-таинственное пространство космоса не верится.

Вовсе.

 

 

Там они живы

– Андрей, куда глядишь? Ты не на Марину смотреть должен, а на одноклассницу, в которую влюблён!

Вымпелы желваков играют на скулах раздосадованного режиссёра: долго отбирали подростков, выстраивали класс, и вот этот, один из основных персонажей: Андрей, – и по жизни, и по роли, влюблённо глядит на актрису, играющую нестандартную учительницу; учительницу, которой десятиклассники доверяют больше, нежели родителям, словно объединённые ею, её методами в своеобразный космос.

Обаятелен: улыбается:

– Простите, отвлёкся…

В общем, – неожиданный излом жизни, из которой черпается кино: парня явно влечёт молодая, но шибко известная актриса, исполняющая учительницу: по сюжету и жизни старше ребят лет на семь, а он, Андрей, мажор по судьбе: папа – шишка в отечественной экономике, однако парень не пользовался никаким блатом, сам прошёл все отборочные варианты, оказался из лучших.

Высок.

Достаточно красив, – прямые чёрные волосы, графически чётко очерченный подбородок, бараньи глаза…

Сцена на даче одного из ребят…

Снежные вихры, виртуозная декабрьская скань, синеватая кипень предновогодней роскоши.

Лёгкие лыжи, разговор учительницы с девчонкой: одной из самых близких для неё…

Потом – съёмки дачные, под пылающий камин, куда подкладывают чёрные, сразу становящиеся золотистыми дрова, под танцы, кружащие девчонок, под диалоги с учительницей – обо всём…

– Марина Максимовна, Вы считаете, что литература так важна?

– А как ж, Андрей? Не записанного не существует. И потом, – литература – это же самосознание народа.

– Мне естественные вещи нужнее.

– Ну да, ты ориентирован не на гуманитарную сферу…

Это Союз, он не зыблем, он диктует свои правила, их нарушать…сложно.

Чревато.

Странная комбинация: Марина – и в жизни Марина, Андрей в жизни – Андрей.

Он подходит к ней на площадке:

– Марина…

– Что, Андрюш?

– Давайте в кафе сходим?

Съёмочный день завершён, грим смыт, завтра опять играть, играть…

– Ой, не смеши, Андрюш, ухаживать что ли пробуешь…

Он – вроде бы уверенно играющий, хоть и в первый раз, чувствует, что краснеет, и взор опускается невольно…

– А почему бы и нет?

– Мальчик, перестань, у меня ещё дела…

Майданников подкатывает к нему, – по сюжету фамилия такова, в жизни – Сашка…

– Ты чё, Андрюх, втюрился в нашу приму что ль?

– Да ладно, отстань!

– Опасное дело! Кто она, – и кто мы?

– Я в актёры пойду, видишь – складывается всё. Не меньше её известным стану…

Мелькнув златом волос, спускающихся до талии, она, любимая училка, исчезает…

 

Следующий день играется-снимается шаровой конфликт, связанный с родительским напряжением – мол, учительница важнее родителей им становится.

В принципе – сами виноваты.

Но играть надо в полную силу: хотя непонятно, что пронизывает фильм – чистота? стерильность?

Избыток идеологии убран – в пользу постоянно вращающихся поисков – себя, смысла, основы судьбы, и конфликт, вполне реальный, всё же отдаёт дистилляцией воды.

Всё же…

Снова Марина.

Андрей глядит на неё, хотя должен на Ленку – длинноволосую одноклассницу, у которой тоже прочитывается актёрская судьба.

Режиссёр орёт опять…

Мать девчонки, на чей магнитофон были записаны слишком вольные разговоры, бушует, волосы огненно вспыхивают, жестикуляция яростна, будто рвёт воздух…

Майданников, всегда готовый влезть в драку, рано повзрослевший, резок будет с матерью девчонки, в которую влюблён.

 

– Андрей, перестань ТАК пялится на меня!

– Как так?

– Так, как ты!

Она снова исчезает со съёмочной площадки – легка и изящна, с чётко очерченной такой манящей грудью…

 

– Он должен тебя пригласить танцевать – на школьном вечере.

– В сценарии не было этого! – отвечает Марина, откидывая чёлку с чистого лба.

– Не было, и что? Импровиз… Так колоритней будет…

Андрей, понимая, что сейчас умрёт, приглашает Марину, и, прижимая её к себе, чувствует, как тело становится нереальным…

– Не будет ничего. Между нами ничего невозможно.

Она резко говорит: не по фильму.

Камера работает.

Который дубль будут кружиться в танце?

Майданников спокойно танцует со своей Юлькой, не испытывая к девчонке ничего, но справляясь с ролью неплохо.

 

Какие зигзаги молний рассекали сознание семнадцатилетнего пацана, влюбившегося в двадцатичетырёхлетнюю училку, которая была известной актрисой?

Даже очень, и пацан ей не нужен, не нужен…

Какие?

Что плескалось в мозгу, отражаясь в сердце, или наоборот…

 

Фильм вышел.

Он имел успех, получал призы.

Посмертная записка Андрея брызгала в мир красной краской: Марина! Я люблю Вас! Я не могу без Вас! Вы не замечаете меня… Я ухожу…

Возможно, надеялся, что в последний момент вынут из петли?

Но в ней – с уродливым иероглифом искажённого лица – нашёл его мгновенно поседевший отец.

Фильм звучал.

Дело замяли…

 

Сашка, игравший Майданникова, черноволосый худощавый парень, занимавшийся боксом, всегда настроенный на конфликт, заострённый характером, уверенный, что альтернативный вариант кулаков – пробивная сила – позволит ему укрепиться в кино – просчитался.

Его не брал больше никто.

Он пробовался, пробовался: здесь переигрывал, тут звучал непрофессионально.

Бутылка подмигнула дружественно, дружки, примитивно-алкогольно-криминального плана, поигрывали самодельными выкидухами.

Через пару лет после выхода фильма Сашку, игравшего Майданникова, нашли зарезанным в канаве.

 

Фильм звучал – на много лет.

Там они – десятиклассники, словно окружены аурой чистоты, чтобы ни обсуждали, как бы ни ссорились-спорили.

Там они живы.

 

 

Фёдоров улыбается лукаво

Лаборатории, устроенные у кладбищ, неустанное изучение микрочастиц останков, исследование всего, что связано с новой трактовкой вещества…

Кладбища, как объект освобождения останков от смерти; глобальное объединение мира вокруг кладбищ, связанное с идеями Фёдорова, проросшими в реальность; человечество, постигшее, наконец, единственную верную цель: воскрешение мёртвых.

Смерть, как несправедливость, вздыхает, столь уставшая работать, она может отдохнуть: ей тоже ведь собственная пахота, связанная с таким количеством горя и стенаний, не нравилась…

В лабораториях стерильных проводились исследования веществ, полученных из космоса, постепенное вторжение в который связано было с инопланетным происхождением атомов.

Корабли, вторгавшиеся глубже и глубже, постепенно привозили всё новые материалы…

– Мы наткнулись на атомы, явно крупнее всех привычных, док…

Специальные капсулы, сулящие исследования этих атомов, названных атомами мозга, совершенно иная конструкция, и док, сильно погрузившийся уже в законы воскрешения, выводимые попутно, готов к исследованиям.

Почему всё рядом с кладбищами?

Научные центры, лаборатории…

Хватает ли места?

Ну так, если мир теперь ориентирован на воскрешение, где ж ещё базироваться центрам соответствующим?

Центрифуги вращаются.

Медленно падают неизвестные шары.

Из распавшейся, истлевшей плоти постепенно прорастают гроздья жизни, способные поднять бывшее тело…

Оно наливается розоватой силой, оно зреет, и, окружённое адептами учения, чьё прорастание в человечество стало революционным, сейчас поднимется в воздух новой жизни…

 

…ты всерьёз, Фёдоров?

Как вечно вращающееся человечество, всегда слетающее в смерть каждым поколением, можно от смерти исцелить?

Зачем нужны были твои завиральные конструкции, базирующиеся на откровенных фантазиях?

Он, лукаво улыбаясь, поднимается со своего сундука: вечный старичок-лесовичок.

Он подразумевает полное непонимание его учения, имевшего в виду волевое желания человеческого множества: волевое настолько, что лучи воскрешения сами поднимут, повлекут в неведомость ушедшие тела, и отцы, соединяясь с детьми в световом хороводе…

Постой, а матери где?

Меня тоска по маме такая обуревала все годы жизни после неё, что жизни никакой не было.

Они тут же, молоды и прекрасны, они вращаются в световом полупрозрачном хороводе…

А если я не хочу никакой прозрачности?

Если мне нравится только плотская тяжесть, вещность?

 

Но вот – первый, розовато сияя, вскакивает герой: из разложенного состояний, костные структуры, однако сохранялись, он, ходивший по облакам, поднимается, ощупывает себя, своё тело, трёт лицо; корреспонденты вокруг…

– Где Вы были, когда Вас не было? – некто раже-рыжий высказывает общий вопрос…

Воскрешённый открывает рот, словно пробуя возможности мускульных усилий.

– Я был всегда, – отвечает, полупрозрачно светясь. – Я был в других измерениях, и там жизнь – гораздо интереснее и насыщеннее, нежели земная, тут…

Всеобщее недоумение плещет в воздух.

– Вы недовольны, что вВс вернули?

– Пока недоумеваю. Не очень понял перехода. К тому ж… я был занят там расчётами, которые в условиях трёх измерений не произвести, нету того волевого инструментария.

Он легко поднимается над полом, и, полупрозрачный, рассматривает свои руки.

– Странное ощущение, – говорит…

 

Как теперь должен быть организован социум?

Метод воскрешения получен, и даже вечным Трём Толстякам не удалось перехватить его, засекретить, использовать только для себя.

Для своего бесконечного жранья.

Корреспонденты, понимая, что интервью с возвращённым не получится, атакуют профессоров:

– Метод будет поставлен на поток?

– Кто будет следующим?

– Сколько планируется воскрешать за неделю?

 

Профессора вынуждены воспользоваться услугами охраны, вытесняющей профессиональных трепачей из помещения центра.

 

Фёдоров улыбается лукаво.

Что грядёт, – никому не понятно.

 

 

Я постараюсь, Андрюш…

Дед статный был, седовлас и крепок, костист, серьёзен и шутлив одновременно, и внука любил так, что увлажнялся взгляд, делалось странно самому, старому, хотя… что тут странного.

Гуляли много, когда совсем малышом был, сын привозил: отец, то бишь, оставлял…

– Деа, давай листки собирать…

– Давай, малыш. А то каштаны там у нас за домами, хочешь наберём?

– Хоу…

Шли за дом, подбирая по дороге листки: расписные, как перья жар-птицы, шли, огибали дом, собака пробегала мимо, дядька спешил за ней.

И крупные, глянцевые лежали на земле, под рослыми деревьями, словно ждали их…

Набирали, дед карманы набивал, и мальчишка спешил домой: делать из них что-нибудь…

Они скрепляли их: пластилином и заострёнными спичками, из пластилина же делали глаза, уши, получалось что-то, мальчишка смеялся, звонко хлопал в ладоши, любуясь.

Дед, овдовевший несколько лет назад, внук не знал бабушки, варил наваристые щи, борщи, рассольники, кормил мальчишку, радовался, как тот ест…

– А что отец жалуется, дома суп не ешь?

– Не вкуся…

– Ну? Не может быть. Мамка невкусно не приготовит…

Дед читал вслух, потом рассказывал, как был моряком, ходил в плавание…

– Мое боольое, деда?

– Большое, сынок. И живое такое – ходит, качается. Я рыболовом был, сети полны, вытягиваются, рыба блестит, трётся чешуёй. Любишь рыбку?

– Любю. У нас агазин есть, там авариумы…

– Ну, разве ж это рыба…

 

Ходили на ВДНХ, рядом с которой жил дед, мальчишка резвился на аттракционах, дед платил, радуясь мальчишкиной радостью.

Брызги восторгов летели, пестрея, с разных центрифуг; громыхали вагоны горок, и день казался бесконечно-солнечным.

Потом – были площадки с закрученным пёстрым оборудованием, мороженое: шли рядом, оба поглощая холод сладости, завёрнутый в рифлёные вафли.

Внук рос, конечно.

Все растут.

Дед старел, словно ниже ростом становился, будто звала земля.

Внук прибегал уже сам.

– Я к тебе дед, сначала – можно? Прежде, чем домой.

– Можно, конечно. Щи будешь?

Обнимал мальчишку, чувствуя, как мешаются их энергии, отрочество пробегает огоньками по линиям старости.

– А то!

Дед наливал ему, смотрел, как ест.

Расспрашивал про школу.

– Кто-нибудь из девочек-то нравится?

– Ага. Сонька. Со мною сидит.

– Смотри, внук, ты должен быть галантным кавалером.

Мальчишка смеялся.

Дед старел.

Как-то раз, наливая внуку чай, выставив конфеты, сказал вдруг:

– Скоро, наверно, всё, родной…

– Ты что, дед?

– Что ж, сынок? Все смертны.

Внук замер с конфетой, не донеся до рта.

Он замер, потом всё же съел её, запил чаем.

– Деда, а как это – умереть? – спросил тихо.

– Не знаю, Андрюш. Я ж не умирал ещё.

Он улыбнулся, но вдруг, заметив слёзы, блеснувшие плёнкой во взоре внука, всполошился.

– Ну что ты, не надо. Я ж долго пожил. Устал уже…

– А… мне страшно стало. И как… без тебя? Всегда был, и вдруг?

Он не хоронил ещё никого – тринадцатилетний мальчик.

Он договаривался с дедом – в другой раз: Дед, дай знать, а?

Дед, сам не сказавший бы, как относился к тому свету, ответил шутливо…

– Я правда, дед.

И тот, вдруг совершенно серьёзно, чувствуя острое колотьё в груди, ответил: Я постараюсь, Андрюш.

 

Родители решали: брать ли на похороны, но он сам решил: Что вы обсуждаете? Это мой дед! Я вообще не представляю, как без него…

– Страшно не будет, Андрей?

– Не будет.

Он давил слёзы у гроба, давил, не давая течь, думая, что дед был мужественным человеком – моряком, рыбаком, и просто дедом, которого почему-то больше нет.

И не будет.

Он давил слёзы, но они сильнее оказывались…

 

Дед, удивлённо обнаруживший, что живёт, что встречен женою, вновь молодой, сияюще-световой, остался на похороны свои.

Он очень хотел утешить внука, переживавшего больше сына, но рука проходила сквозь него, невозможно было тронуть…

Жена сообщила – без слов: сиянием звуков: К оставшимся нельзя прикоснуться. Они из другой материи. – И не сообщить, что я жив? Что я рядом? – Пока никак. Позже сможешь через их сны…

Дед ждал.

Они жили с женой в сияющем, летнем городе, где была дивная природа и дымчатая архитектура.

Здесь работали мыслью: и дед, созидая картины и созвучия, о которых мечтал на земле, здесь творил их: и они переливались невиданными на земле плодами и листьями, и дед вспоминал, как собирал с внуком каштаны.

Он видел внука, видел сына, но внук – с его мучительной просьбой дать знать – был важнее…

Он учился, хорошо учился, дружил с Сонькой: ходили уж в кино, гулять.

Иногда в квартире деда внук начинал плакать, не сдерживался, падал на дедовскую кровать, и шептал-бормотал: Дед, ты ж обещал! Что ж, там ничего нет? Одна пустота…

Потом возвращался к жизни, где была учёба, естественные предметы больше влекли, каратэ, Сонька.

Он жил насыщенной жизнью.

Потом жена объяснила, как попадают во сны, дед, выглядящий теперь молодо и бодро, спустился по каналу, и, улыбаясь, сказала: Я жив, внучек. Не плачь по мне…

Но внук проснулся именно от слёз…

– Дед, ты? – бормотал он… – Так зыбко было видно…

Дед ждал других случаев…

А парень уже учился в институте, собирался жениться…

И ждал, ждал какого-то явления: чёткого, ясного…

Оно невозможно?

Дед расспрашивал жену.

Она сообщала о знаках, о том, что можно повлиять на птиц и бабочек, чтобы залетали в квартиру, или о мелодиях, где поётся про любовь: чтобы врывались внезапно в слух…

Не поверит он, – отвечал дед.

Или его душа…

 

Внук рос.

Учился-женился.

Ему не надо пока ничего знать, убеждала жена, но дед думал: как же найти способ осуществить просьбу внука, ибо, зная теперь, видя душу того, не представлял, чтобы успокоился, не получив ответа…

 

 

---

№104 дата публикации: 01.12.2025

 

Оцените публикацию: feedback

 

Вернуться к началу страницы: settings_backup_restore