Грани Эпохи

этико-философский журнал №83 / Осень 2020

Читателям Содержание Архив Выход

Михель Гофман

 

Массовая и личностная психология
в экономическом социуме

 

Минимальная личность

«Незаурядный в своих талантах человек представляет опасность для демократического общества и должен быть выброшен за борт.

В обществе равных люди должны перестать быть личностями».

Просветитель Жан-Жак Руссо в «Общественном Договоре»

 

 

Принцип стандартизации в массовом производстве потребовал не только упрощения всех производственных процессов, но и упрощения человека, сведения всего объёма его индивидуальной жизни до главной функции, рабочей.

В деловом, механизированном процессе от работника требовалось лишь точное следование инструкциям, его личностные качества не имели какого-либо значения. Приспосабливаясь психологически к выполнению элементарных операций рабочий сам становился элементарен, прост как машина.

В 20-е годы, когда в производстве автомобилей стал использоваться конвейер, автомашины превратились в атрибут повседневной жизни, а количество работников конвейера во всех индустриях исчислялось миллионами, начал появляться новый человеческий тип, который было принято называть «basic personality», базовая личность. Человек ассоциировался с базовой, ходовой частью автомобиля, от личности оставалась лишь её основа, база, лишь то, что необходимо для действия. Термины, обозначавшие этот упрощённый тип, менялись вместе с изменением технологии и усложнявшейся экономической структуры.

В 1951 году президент Чикагского университета Эрнест Колвелл говоря о влиянии экономики и технологии на трансформацию личности, использовал термин «одномерный человек»: «Экономическое общество, которое мы строим, принесёт многие блага и в то же время уничтожит объём личности и многообразие социальных типов».

Через 10 лет социолог Герберт Маркузе назвал свою книгу о качествах Нового Человека «One-dimensional man», человек одного измерения, заимствовав определение Эрнста Колвелла. В 1975 году появилась работа социолога Кристофера Лаша «Мinimal-self», минимальная личность.

Минимальный человек появился задолго до двадцатого века, он вырастал из самой почвы американской жизни. Его предшественниками в XVIII веке были члены протестантских сект, проповедовавших всеобщее равенство, в котором простота была высшей добродетелью. Они  называли себя «plain people», простые, чистые люди, чистые перед Богом в своих простых желаниях и целях, просты как Первозданный Адам.

Общество равных ценило в человеке то, что делало его таким как все, неординарность, своеобразие противоречили идее зарождающейся демократии.

Как писал философ Эмерсон, «Американец ценит в человеке простоту, похожесть, типичность... уникальность и оригинальность абсолютно чуждые ему качества.». Философ и поэт Уолт Уитмен, также как и Эмерсон, видел в этом положительную черту американского характера и, в поэме «Листья Травы», отмечал, что в демократическом обществе, в отличие от природы, каждый человек важен сам по себе, но ему вовсе не обязательно иметь свое лицо.

США страна индивидуализма, индивидуальной свободы, но индивид и личность не одно и то же. Личность противостоит массе и определяется качеством. Индивид – часть массы, которая определяется количеством. Индивид думает только о себе, личность ощущает себя частью огромного мира. Цель личности – улучшение себя и мира, цель индивида приспособление к обстоятельствам, необходимое для достижения личного успеха.

Американский индивидуализм качественно отличается от индивидуализма, как он понимается в Европе. На старом континенте он воплощается в своеобразии внутреннего мира личности, в США – в своеобразии поступков.

Индивидуальность – фундаментальное свойство природы, всего живого мира. Математик Лейбниц однажды предложил своим ученикам найти идентичные листья у растений одной и той же породы. Никто не смог этого сделать, каждый лист чем-то отличался от другого, каждый лист был уникален.

Но общество противопоставляет себя природе, цивилизация – явление искусственное, она ставит своей задачей «укрощение природы и человека», укрощает те качества человека, которые мешают рациональному устройству жизни.

Врождённые, естественные качества человека входили в противоречие с логикой и рационализмом Нового Времени, века Разума, века Прогресса. Европа с её многовековым прошлым входила в этот новый рациональный мир, постепенно преодолевая старые традиции гуманистической культуры. На новом континенте идеи Прогресса воплощались быстрее, Америка не имела балласта истории, культурные традиции в ней создавались заново.

В то время как Европа ещё жила идеями, идущими от эпохи Возрождения, провозгласившей личность, уникальность человека главным общественным достоянием, его высшей ценностью, Америка, не имевшая европейской истории, её корневой культурной системы, воплощала идеи Нового Времени, идеи Просвещения, отрицающие любое неравенство и, соответственно, ценность личности, в их наиболее чистом виде.

Французская революция 1789 года в своих лозунгах провозгласила всеобщее равенство, подтверждала его в первые годы гильотиной, снимавшей головы всем, кто не хотел быть «простым гражданином», но после окончания якобинского террора страна вернулась к системе социального и экономического неравенства.

А в Соединённых Штатах демократические принципы были не только закреплены законодательством ещё до Французской революции, в 1785 году, они были реализованы в процессе экономической практики свободного индивидуального предпринимательства.

Америка – страна простых людей, она создавалась, как говорил Авраам Линкольн в своей Геттисбургской речи, «простыми людьми для простых людей».

«Риторика Линкольна отражала национальную ментальность, которая предпочитает простое сложному, что неизбежно привело к торжеству плоской банальности и сделало нашу жизнь такой монотонной и механистичной». Обозреватель газеты Нью-Йорк Таймс, Джейкоби Сьюзен.

Простые люди, строившие Америку, были иммигрантами, которые отправлялись в Новый Свет, чтобы получить то, чего они были лишены в своей стране: экономическую свободу, комфортабельную жизнь, и были готовы отказаться от своего прошлого и от самих себя, были готовы упростить, сузить себя до той формы, которая требовалась для получения благ, которые Земля Обетованная предоставляла.

Вступив на американскую землю, иммигрант терял не только социальный статус, но и саму личность, сформированную культурой его родной страны. Здесь его уникальные качества, его личность утрачивали какую-либо ценность не только в глазах других, но и в его собственных, так как он стремился стать таким, как все, т.е. стать американцем.

Как писал классик американской социологии Даниел Бурстин: «... (в Америке) каждый должен быть готов стать кем-то другим. Быть готовым к любой трансформации своей личности, значит, стать американцем».

«Иммигранты становятся американскими бизнесменами, и во втором поколении они похожи друг на друга не только в своих жизненных идеалах, они мыслят, говорят и ведут себя, как близнецы. В процессе естественного отбора иммигранты из разных стран Европы, люди разных культур, разных языков и традиций, пройдя через гигантскую мельницу, превратились в одну муку...» Американский публицист Джон Джэй Чапман.

Впечатление иммигранта из Советского Союза, журналиста Григория Рыскина: «Люди здесь какие-то плоские. Плоские, как спущенные колеса. Банальные».

Внешне американское общество чрезвычайно разнородно, оно сложилось в результате многовековой иммиграции, но множество культур, разнообразие религиозных и народных традиций прошли переплавку в котле экономики, создавшей унифицированные нормы мышления и поведения. Американский «плавильный котёл» легко трансформировал сырой иммигрантский человеческий материал в продукт нужный индустрии, приспособление приносило ощутимые материальные блага и жизненный комфорт.

В Европе любой уровень адаптации не сделает иммигранта немцем, французом или итальянцем. Чтобы называть себя немцем, французом или итальянцем нужно впитать в себя многовековую культуру народа, а для этого необходим многослойный жизненный опыт, начиная с момента рождения. В Америке иммигрант, освоивший основные принципы деловой жизни и правила повседневного поведения, становится американцем.

Европейская философия и искусство утверждали, что человек осознаёт себя через поиск индивидуального пути, через понимание и приятие факта, что он чем-то отличается от других. Определяя и отстаивая свою особость, человек должен быть готов сопротивляться прессу общественного мнения. Даже если человек, в этой борьбе за свою уникальность, своеобразие, терпит поражение, он, тем не менее, ощущает себя личностью, личностью потерпевшей поражение.

Европейская культура занималась показом развития личности, показом, как строится уникальная индивидуальность. Индивидуальность, уникальность человека была его капиталом и важнейшей составляющей динамики общественного процесса. Характерным качеством героев европейской литературы были сложность, утончённость и глубина внутренней жизни. Они мучились неразрешимыми вопросами человеческого существования, бросали вызов обществу и судьбе. Человек, выделившийся из толпы, сумевший выработать высокий интеллект, твёрдые нравственные критерии, эстетическое чувство, был и остаётся, в определённой степени, в европейском сознании, героем, моделью для подражания.

Недаром элитой европейских наций всегда считались философы, писатели, художники, они представляли высшую человеческую породу, аристократию страны, которая была предметом уважения и обожания толпы, и была для неё образцом, пускай и недостижимым.

В глазах американцев философы, писатели, художники, люди творческих профессий никогда не были выразителями возможностей личности. Творческая личность оценивается лишь в критериях бизнеса. Чем выше гонорары художника, актёра, писателя, тем выше его ценность. Героем Америки всегда был человек, создающий материальные богатства. Личность же строит внутреннее богатство, богатство духа.

Отстаивая своё право на уникальность, на своё видение мира, на свои убеждения, на свои вкусы, личность находится в постоянном конфликте с другими. Эти конфликты и есть движущая сила общества. Но экономическое общество нуждается в человеке лишь как в детали общего механизма системы, в которой для того, чтобы многочисленные компоненты легко притирались друг к другу, они должны быть стандартны и взаимозаменяемы. Личность же уникальна, конфликтна, непредсказуема и мешает экономическому процессу. Яркие личности – мина замедленного действия, которая взрывается неизбежной конфронтацией.

«Европейская идеология личности, противостоящей внешним влияниям, не так уж хороша, как это может показаться на первый взгляд», - пишет автор книги «Europe in blood»». «Когда американец попадает в компанию европейцев, он сталкивается с непривычной и дискомфортной атмосферой, конфронтацией всех со всеми. Каждый яростно, до последней капли крови, защищает свою позицию, это война всех против всех. Каждый оттачивает свою индивидуальность, свою уникальную личность в непрекращающейся борьбе с другими. Атмосфера всеобщего антагонизма и конфронтации не может привести к конструктивному решению конкретной проблемы, для каждого победа над мнением другого важнее делового компромисса».

В бизнесе главная цель – решение конкретных проблем в процессе конфликта деловых интересов, а они решаются компромиссом. Конфликты гасит система ритуалов, стандарты поведения вынуждают каждого действовать внутри твёрдо обозначенных рамок. Жизнь по правилам вырабатывает качество, которое так удивляет иностранцев в американцах, уверенность в себе. Принимая решения в рамках общепринятых клише, американец бессознательно следует общепринятым ритуалам, и поэтому ошибок не боится. Будучи таким, как все, он неуязвим, и это делает его таким уверенным в себе.

Ритуал, бессознательный автоматизм, отключает сознание и вынуждает человека делать даже то, что противоречит его личным интересам. В фильме режиссёра Формана «Пролетая над гнездом кукушки» медсестра, вводя дозу транквилизатора в вену пациента, нарушающего правила «нормального поведения» и приговорённого медиками к лоботомии, ломает его сопротивление одной фразой: «Вы мешаете спать другим». Прививаемые с детства ритуалы становятся рефлекторными, человек действует и думает по заданной обществом программе, не подвергая её критике или анализу.

Любое общество, вне зависимости от уровня цивилизованности, во все времена стремилось упорядочить стихию внутреннего мира человека, сузить его до приемлемой обществом нормы. Достоевский говорил: «Широк человек, слишком широк, я бы сузил».

«Человека приходится, ради его же пользы, либо дрессировать, либо просвещать», – писал Лев Толстой и призывал к «опрощению». В его время этот новый, упрощённый человек только начал появляться в России, но не стал ещё распространённым социальным типом.

В Америке он появился намного раньше. Александр Герцен называл этот человеческий тип мещанином: «Всё правильно в американском джентльмене, он всегда корректен, скромен и бесцветен... ...но если отнять у него его дело, то вне дела ему нет никакой цены. ...увидев личностные, индивидуальные качества в другом человеке, мещанин может только возмутиться их присутствием. Для мещанства все черты индивидуальности должны быть сглажены...»

Герцен видел в человеке «Дела» мещанина, чья бесцветность и безликость возникает из его мировоззрения, он видит только материальный мир и, растворяясь в нём, утрачивает   индивидуальные черты. Тургенев, Гончаров, Чернышевский, однако, видели в материалистическом мировоззрении ту силу, которая способную встряхнуть «застойное болото русской жизни». Рахметов отправился в Северо-Американские Штаты учиться делать «Дело». Для Базарова, «Дело», оперирование лягушек, более ценно, чем вся культура мира, потому что оперирование лягушеек – это лепта в строительство рациональной, материалистической цивилизации, а духовной жизни не существует – это выдумка попов.

Однако отношение российского общества к этому социальному типу было противоречивым. С одной стороны, он нёс идеи Прогресса, в которых Россия нуждалась, чтобы стать частью цивилизованного мира. С другой стороны, симпатий он не вызывал, так как был лишён тех качеств, которые выше всего ценились в русской культуре, искренности, спонтанной эмоциональности, яркости личностных качеств. «Новые люди», Базаров, Рахметов, Штольц как личности были бесцветны, одномерны, лишены объёма.

Объёмной личностью был другой характер русской литературы, Обломов. Штольц предлагает ему свою программу жизни, в которой для того, чтобы сделать Дело, нужно постоянно приспосабливаться к мнениям, вкусам «нужных людей». Обломов же хочет сохранить себя, сохранить свой внутренний мир, свои убеждения, свои симпатии и антипатии, вкусы и предпочтения. Обломов в новой, наступающей цивилизации Дела, «лишний человек». В советское время «обломовщина» стала понятием отрицательным, новому времени требовался человек, изменяющий внешний мир.

Герои советской литературы, убеждённые коммунисты, были прямыми потомками Базарова, Рахметова, Штольца, и в них явно проглядывали всё те же черты. Это был новый тип российского мещанина, правда, новым в нём было лишь одно качество, агрессивность в достижении цели, во всём остальном он был выходцем из  гоголевского Миргорода.

Советский чиновник в «Зависти» Юрия Олёши, «поющий в туалете», персонажи пьес Маяковского «Баня» и «Клоп», Ильфа и Петрова, Зощенко, герой «Собачьего сердца» Булгакова, все они персонифицировали новый социальный тип, первобытное, примитивное существо, вооружённое самой передовой идеологией.

Простой человек получил статус Гегемона, хозяина жизни. Быть простым человеком стало обязательным для всех слоёв населения, от рабочих до лидеров страны.

В отличие от американского «минимального человека», советский мещанин не превратился ни в человека дела, ни в бесцветного, но цивилизованного индивида, он стал частью безликой толпы, «революционной массы».

«Единица? Единица вздор, единица ноль!» – провозглашал глашатай индустриальной революции Владимир Маяковский.

Россия, с её традицией насилия над личностью, вечной нищетой, аморфными формами общественной жизни и презрения к нормам и ритуалам, смогла создать только «совка». Советский минимум был на несколько порядков ниже минимума, которого требовал Запад, с его огромным арсеналом экономических, организационных, психологических методов воспитания.

«Общество, используя многочисленные рычаги, мягко и незаметно создаёт человека, готового подчиниться любому приказу, в какой бы закамуфлированной форме он бы ни подавался, в человека, которым можно управлять без внешнего давления, в человека, который бы, тем не менее, считал себя свободным, действуя так, как требует от него экономика». Эрих Фромм.

Тот факт, что экономическое общество нивелирует и уничтожает личность, был очевиден уже в начале создания нового порядка жизни, и об этой опасности предупреждали многие.

Генри Торо, защитник прав личности на свободное творческое выражение, простодушно напоминал: «Главными продуктами общества должны быть не рабы-исполнители, а люди, эти редкие плоды, именуемые героями, святыми, поэтами и философами».

Джеймс Труслоу Адамс в своей книге «Американский эпос»: «Если мы будем рассматривать человека только как работника и потребителя, тогда придётся согласиться, что чем более безжалостным будет бизнес, тем лучше. Но если мы будем видеть в каждом человеческое существо, тогда нам нужно будет вмешаться и направить бизнес таким образом, чтобы он служил расцвету человека как личности».

Голоса  Генри Торо и Адамса звучат из наивного, далёкого, забытого прошлого. Экономическое, массовое общество видит в человеке прежде всего работника, личность ему не нужна, в нём человек лишь часть массы. Воспитание личности не является его целью, из личности не получается хороший работник или покупатель ширпотреба.

Если индивид сопротивляется общепринятым нормам, стремится сохранить свою личность, свой внутренний мир и наполнить жизнь иными ценностями, вне материальными, то этим он уменьшает свои шансы на выживание, так как сопротивление рассматривается как социальная аномалия.

Жизненный успех требует приспособления, приспособления к различным обстоятельствам и к множеству людей. Необходимо проигрывать разнообразные типовые роли, установленные общественным этикетом, деловые контакты требуют гибкости, мастерства, Но это не мастерство социального хамелеона прежних времён, прятавшего за масками своё истинное существо. Это также и не мастерство актёра, импровизирующего в рамках своих человеческих ресурсов.

Актёр черпает материал из богатства и разнообразия своей индивидуальности. Актёр – создатель образа, а человек дела – конструктор, собирающий себя из готовых образов-клише, созданных массовой культурой. В нём нет ни спонтанности чувств, ни той уникальной эмоциональной ауры, которая характеризует личность. Его внутренний мир – хранилище стандартных образов, готовых для употребления, в процессе воспитания он утрачивает своё уникальное «Я», он сырая глина, которой придает форму любая внешняя сила.

«Вполне возможно, что при нашей способности приспосабливаться, нас можно превратить в кого угодно. Многие до сих пор помнят тот шок, который Америка испытала, узнав, что китайцы, захватив в плен наших солдат в Корее, провели с ними успешную операцию по промыванию мозгов, превратив их в коммунистов...», – писал автор книги «Europe in blood».

То, что произошло с американскими солдатами в Корее, – экстремальная ситуация, но она наглядно показала, как легко американец отказывается от своих представлений и взглядов, если они не соответствуют принципам выживания. Шок, который испытала во время Корейской войны Америка, особенно остро ощущала американская интеллигенция, её «больное сознание». «Больная совесть» прокричала себя в произведениях искусств, предупреждающих об угрозе, которую нёс в себе широко распространившийся в обществе конформизм.

Фрэнсис Капра, Элиа Казан, Скорсезе и Сидней Люмет в кинематографе 50-х – 60-х годов показывали бунтарей, отстаивающих свои убеждения, борцов со всем строем жизни, готовых идти до конца, способных сопротивляться внешнему давлению, способных отстаивать свои убеждения и свою личность в экстремальных условиях.

Но в конце 70-х годов появилась целая обойма фильмов, в которых у героев нет никаких других убеждений, кроме убеждения, что нужно жить и жить хорошо, они борются не за высокие идеи справедливого общества, а за право на личный успех, на персональный комфорт.

В фильме «Graduate» герой, Бенджамен, собирается после окончания колледжа заняться производством пластика, нового химического материала, который в будущем вытеснит традиционные материалы. Само слово пластик, т.е. гибкий, бесцветный материал, приспособляемый к любой ситуации, стал символом начала новой эры, показателем качества, необходимого для успеха, пластичности.

Этим качеством обладает герой фильма «Being There», Квинси, чьё имя можно перевести как королевский, камердинер и садовник миллионера, человек с интеллектом дебила. Он шаг за шагом превращается в видную политическую фигуру, друга президента и его возможного преемника. Его ошеломляющая карьера не имеет ничего общего с его деловыми способностями. Своим взлётом он обязан  умению приспосабливаться к любым заданным условиям.

Мир, как его видит Квинси, понятен и прост, он  владеет необходимым набором клишированных мыслей и идей, которые позволяют ему чувствовать себя уверенно в любой ситуации. Он произносит ординарные фразы, плоские, как сама повседневность, но произносит их с необычайной непосредственностью и глубоким убеждением, как внезапное открытие новой истины, как вечную мудрость, также, как дети, рассказывая анекдот с огромной бородой передают его с ощущением необычайной свежести и ослепляющей новизной открытия. В заключительной сцене фильма герой, как Христос, идёт пешком по поверхности озера.

Христа называли королём Иудеи, Квинси можно назвать королём американской жизни, его банальность, посредственность, одномерность и есть королевская истина, высшая истина. Последняя фраза, которую произносит Квинси в фильме: «Реальность – это состояние ума». Его состояние ума полностью запрограммировано, и им можно управлять также легко, как и компьютером, при необходимости можно сменить программу. Квинси – карикатура на среднего человека с упрощённым, одномерным сознанием, мастера приспособления.

Герои фильмов Вуди Аллена живые, легко узнаваемые социальные типы, образованный средний класс, живущий в конкретных реалиях Нью-Йорка, с его улицами, кафе, сабвеем. И, в то же время, персонажи выглядят как марионетки, которых какие-то мощные, полностью анонимные силы дёргают за ниточки, но сама манипуляция настолько совершенна, что сами герои уверены, что они полностью свободны и независимы. Хотя фильмы Вуди Аллена принято называть комедиями, это, скорее,  трагикомедии, трагикомедии самообмана.

Герои Вуди Аллена действуют, но действуют неосознанно, внутри принятых в их среде трафаретов, что-то чувствуют, но их чувства банальны и бесцветны, много говорят, но все их разговоры не больше, чем сотрясение воздуха претенциозными словесными клише. У них нет того, чем принято определять личность, убеждений, нет ауры внутреннего мира, человеческой уникальности. Их общение внешне чрезвычайно интенсивно, но каждый из них отдельный атом, сомнамбула, замкнутая на себе, самодостаточны, как и герой фильма Being There.

Самодостаточность принято называть словом self-reliance, опора только на себя, она возникла как реакция на условия жизни ещё в период освоения Америки. В течение первых двух столетий население Нового Света добывало средства существования фермерством и скотоводством, одну ферму от другой отделяли десятки, а то и сотни миль, помощи просить было не у кого, одиночкам или отдельному семейному клану можно было надеяться только на себя.

В последующий, индустриальный период, американское общество сформировало сложные организационные структуры, и отдельный человек уже не мог добиться своей цели в одиночку, он должен был примкнуть к какой-либо группе, компании, корпорации. Любой деловой союз между людьми, однако, не предполагал ни человеческого интереса друг к другу, ни лояльности к партнёру. Союз с другими мог существовать только до того момента, пока существовала взаимная необходимость друг в друге. Такая форма отношений предполагает, что каждый использует возможности других людей или организаций для достижения собственных целей, кто кого переиграет.

Выживают в конкурентной борьбе только те, кто верит в свои силы и в правильность системы, кто, сталкиваясь с препятствиями, не теряет своего оптимизма. В других странах мира оптимизм качество индивидуальное, в США – это национальная черта, она воспитывается всей атмосферой динамичного общества, в котором у каждого есть свой шанс.

Но это качество имеет и негативную сторону. Оптимизм нейтрализует любую критику. Сомнения в правильности системы являются угрозой личному благополучию, они не конструктивны, опасны, разрушительны для принятого порядка вещей, поэтому воспринимаются, как форма асоциального поведения, что-то среднее между хулиганством и подрывной деятельностью.

«Даже те, кто проиграл в жизненной игре, впадая в критицизм, делают это в безопасных стенах своего дома». Социолог Абель.

Оптимизм – специфическая черта всех общественных систем, ставящих своей задачей тотальную поддержку существующего статус-кво. Пропаганда тоталитарных обществ ХХ века создавала монументальные образы всенародного счастья, и оптимизм стал общественным долгом. Тот, кто не разделял это чувство, мог ожидать визита гестапо или НКВД.

В тоталитарном обществе «1984» Оруэлла было запрещено иметь недовольное выражение лица, нельзя было даже хмуриться, отсутствие оптимизма считалось вызовом обществу, антиобщественным поступком.

«В Америке и в Советском Союзе для каждого гражданина обязательно быть счастливым. Если он публично заявляет, что несчастлив, это означает неприятие всего социального порядка в целом. Граждане этих двух стран обязаны быть счастливы, таков их общественный долг». Социолог Роберт Варшоу в начале 50-х годов.

В Советской России социальный оптимизм выражался бесформенно, аморфно, в русской культурной традиции выше всего ценилась свободная импровизация. В Америке, с её традицией законченности и ясности форм, оптимизм выражается в стилистически отточенных формах, взвешенных и отработанных клише, результат многих десятилетий работы массовой культуры, предоставляющей большой выбор стандартных форм поведения и общения.

Оптимизм когда-то был индивидуальной чертой, в массовом обществе он должен был стать всеобщим, так как индивид сам по себе ничто, он лишь часть коллектива. В Советском Союзе «оторваться от коллектива», следовать собственным убеждениям, значило стать отщепенцем, «индивидуалистом», противопоставляющим себя обществу.

Но социолог Вильям Уайт в своей работе 50-х годов «Organization Man» показал, что американский индивидуализм – это также коллективизм, просто другая форма. Уайт описывает жизнь в комплексе, построенном корпорацией для своих работников в сабербе Чикаго, Парк Форрест. Для жителей комплекса, молодых профессионалов, наиболее важное качество, необходимое для успеха, способность завоёвывать популярность в своей среде. Работники корпорации стремились выработать в себе психологическую гибкость, способность адаптироваться к превалирующим вкусам и изменяющимся обстоятельствам внутри рабочего коллектива, умение жить и работать в коллективе, группе, что принято называть «teamwork», умение работать в команде.

Подчинение индивида коллективу в условиях корпоративной жизни такое же, как и в советском варианте, где «коллектив всегда прав», только подчинение личности в американском коллективе более тотально, так как полностью добровольно, и в процесс контроля вовлечены все, все контролируют всех.

«Контроль всех над всеми создаёт давление на индивида, не сравнимое по своей мощи с насилием государства или автократической системы, которому он всё-таки, хоть в какой-то степени, хотя бы внутри себя, может сопротивляться». Эрих Фромм.

В отличие от советского коллективизма, который предполагал полную лояльность по отношению ко всему обществу, американец лоялен лишь по отношению к той временной группе, к которой он принадлежит сегодня. Завтра он будет лоялен по отношению к другой группе, которая предоставит ему больше возможностей в достижении индивидуальных целей. Это и есть американская форма коллективизма.

Динамика экономического развития делает все человеческие связи временными, необходимо принимать правила каждой новой группы безоговорочно и менять свои убеждения (если они есть) в зависимости от меняющихся обстоятельств. Добиться же своих индивидуальных целей можно лишь приспосабливая свою линию к линии руководства и коллектива.

Социолог М. Макоби провёл опрос тысячи менеджеров крупных корпораций: «Они стремятся удовлетворить любой взгляд, присоединиться к любой точке зрения, если чувствуют за ней какую-либо силу, и готовы поменять свою позицию на противоположную. Почти невозможно описать их личностные черты, этих черт у них просто нет. Они такие же личности, как личностна амёба, меняющая форму и цвет в зависимости от обстоятельств».

Сегодняшние менеджеры корпораций,  бывшие битники, участники молодёжной революции 60-ых годов. Во времена студенческих протестов они требовали индивидуальной свободы, и одна из песен протеста содержала всего четыре строчки:

 

Я должен быть сам собой.

Я должен быть свободен.

Я не хочу только выживать.

Я хочу жить.

 

I've got to be me.

I've got to be free.

I don't want just survive.

I want to live.

 

Уровень благополучия 60-х годов удовлетворял старшее поколение, помнившее времена Великой Депрессии. Для молодёжи, не знавшей нищеты и отчаяния 30-х годов, этого было мало, материальное благосостояние было для них привычным. Молодёжь протестовала против монотонного, стерильного, обезличенного существования своих родителей с полным холодильником и машиной в гараже, как плате за готовность быть винтиком в экономической машине.

С надеждой изменить мир молодёжь шестидесятых годов вошла во все сферы экономики и культуры и, действительно, изменила принципы подхода ко многим проблемам, сформировав ту социальную и культурную ткань общества, которая существует сегодня. Превратившись в работников крупных корпораций, молодёжь создала новые формы корпоративной жизни, которые, не угрожая фундаментальным принципам бизнеса, делали корпорации более эффективными.

Будучи людьми нового поколения, они видели тот ресурс, которого не видели старые зубры, последователи принципа откровенного «выжимания пота» – увеличение эффективности труда за счёт создания у работников чувства психологического комфорта. Система стала более либеральной внешне, по своей сути оставаясь той же. Повышалась интенсификация труда, совершенствовался контроль работников, система требовала полного конформизма. Поколение, боровшееся за свободу личности, своими руками построило мир, в котором свобода индивидуального самовыражения была введена в ещё более жёсткие рамки, необходимые для функционирования технологического общества.

Индивидуализм и конформизм как будто противоречат друг другу, но в современных формах жизни они соединились в органическое целое, воплотившись в новом типе конформиста, конформиста-бунтаря. Бунтарь, воспитанный в атмосфере общества, где индивидуальные интересы важнее общественных, не борется за всеобщую свободу, он ищет её лично для себя, но получить более высокий уровень личной свободы он может лишь за счёт свободы других, используя возможности всё той же системы подняться наверх социальной иерархии. Недаром многие активисты молодёжной революции 60-ых годов в восьмидесятые превратились в руководителей крупных корпораций.

Конформизм перестал восприниматься негативно, тем более, что сам процесс приспособления к системе происходит органически, без прямого нажима, в результате множества мелких толчков из ближайшего окружения, в семье, возрастной группы, рабочем коллективе, которые воспроизводят на житейском уровне неписаные правила игры экономической жизни и конкурентной борьбы. Силы, которые формируют индивида, настолько многочисленны, что определить, откуда исходит давление, невозможно.

«Экономические силы анонимны и их анонимность даёт им преимущество перед открытым давлением государства... О политических силах говорят – они. Об экономике говорят – это. Законы экономики, законы рынка растворены в самой ткани общества, они органическая часть общественного сознания. Их невозможно точно обозначить, а значит, и обвинять. Можно ли защищаться от невидимого? Кто может восстать против «этого»?»  Эрих Фромм.

Русский философ Николай Бердяев, так же, как и Фромм, говорил об экономике, как об огромной, анонимной сетке, которая незаметно стягивает и тащит человека в нужном ей направлении: «Экономика не подавляет индивидуальную волю, она лишь направляет её в необходимое русло».

Анонимность системы исключает не только возможность активного сопротивления, она создаёт ощущение, что каждый выбирает направление своей жизни сам, что он сам решил видеть себя, как товар на рынке труда или рынке персональных отношений. «He knows how to sell himself» – он знает, как продать себя, самая высокая оценка индивидуальных качеств, и никто даже не осознаёт, что продажа себя унижает его как личность.

«Человек стал товаром на продажу, вещью, вещь же не может ощущать и осознавать себя». Эрих Фромм.

Социолог Кристофер Лаш утверждал, что продажа себя стала настолько органической частью общественного сознания, что проституция, когда-то считавшаяся пределом человеческого падения, не только утратила отрицательные черты, но превратилась в модель общественного поведения. Проституция – бизнес, и так же, как и в любой другой деловой игре, проститутка стремится переиграть партнёра, дать меньше и получить больше.

Проститутка превратилась в образец для начинающих антрепренеров, ведь их успех, так же, как и в индустрии секса, зависит от умения манипулировать собственными чувствами, эмоциями и чувствами других. Высокооплачиваемая жрица любви сегодня приобрела высокий общественный престиж, так как она победила в конкурентной борьбе за более высокую оплату труда.

Возросший интерес к порно-звёздам связан с тем, что они достигли высокого уровня профессионализма и, таким образом, легализовали себя в качестве «money-makers», антрепренеров, чутко улавливающих рыночный спрос. В этой индустрии, как и в любой другой, необходимо отвечать требованиям рынка труда, создавать стандартизированный сервис, так как только стандарт принимается рынком.

Рынок не принимает всё то, что не соответствует стандарту, личностные качества, убеждения, своеобразие личности, поэтому, как отмечал социолог Эдвард Стюарт, «деперсонализация желаемое качество для большинства американцев».

Деперсонализация формировалась специфическими условиями американской жизни, но отказ от европейских представлений о личности в Америке был сформулирован также и идеологией новой цивилизации, с её культом простого человека и отрицанием рафинированности европейской культуры и обожествления личности.

Эти качества европейской культуры не принимались и многими европейскими философами эпохи Просвещения, чьи идеи стали фундаментом американского мировоззрения. Вольтер в своей программной работе «Кандид, Простодушный или естественный человек» показывал героя, не принимающего ценности личности, характерной для высшего общества. Новый, поднимающийся к власти буржуазный класс, требовал идеализации собственных качеств, посредственности, ординарности, которые Вольтер называл естественными качествами человека.

Американский Кандид – это Гекльбери Финн, он, как, пожалуй, никакой другой герой американской литературы, символизирует национальный характер. Он сам создаёт свои принципы и ведёт себя так, как подсказывает ему не философия, религия, традиции или мораль, а здравый смысл. Гекльбери Финн и есть «естественный человек» в американских условиях.

Он одновременно бунтарь и мастер приспособления. Он руководствуется здравым смыслом, но твёрдой жизненной позиции у него нет. Его позиция меняется в зависимости от обстоятельств, обстоятельства диктуют позицию. Его индивидуальность выражается не уникальностью внутреннего мира, а уникальностью поступков. Он существует в пределах своего маленького мирка и не знает ничего ни о стране, в которой живёт, ни о мире в целом. В ожесточенной борьбе за выживание он, приспосабливаясь к обстоятельствам, постоянно меняет себя.

Это качество жизни, изменение себя, постоянное приспособление, прослеживается во многих произведениях классиков американской литературы XIX века. Уолт Уитмен пишет в  «Песне о себе»:

 

Я всех цветов и каст, всех вер и рангов,

Я фермер, джентльмен, мастеровой, матрос,

Механик, квакер, врач и сутенёр,

Бандит, буян и адвокат.

 

Бенджамин Франклин в своей «Автобиографии»: «Я печатник, почтмейстер, издатель альманаха, химик, оратор, жестянщик, юморист, философ, государственный деятель, профессор домоводства и экономики, знахарь, прожектер и творец афоризмов».

«Автобиография» была дискуссией Франклина с «Исповедью» Жан-Жака Руссо. Руссо описывает историю развития личности, со всей возможной искренностью рассказывая о том, что происходило в его душе, в потаённых уголках его внутреннего мира. Франклина же внутренний мир героя не интересовал. Он тщательно проследил его путь к практическому успеху, где каждое действие, каждое движение души направлено к достижению результата.

Бенджамин Франклин был первым, кто ввёл в американскую литературу тип, не существовавший в европейской литературе, «self-made man», сделавший себя человек, человек, изменяющий себя для достижения успеха. Термин «self-made man» как будто предполагает личную волю, личный выбор, но выбор предопределён национальным идеалом, мечтой о богатстве.

Kроме фигуры автора в «Автобиографии», существует также и Бедный Ричард, оба относятся с огромным пиететом к успешным людям бизнеса. Богатство, ими созданное, приносит самоуважение и уважение других, а бедности общественное мнение не прощает и относится к ней с презрением. «Невозможно пустому мешку стоять прямо», «Теперь, когда я имею корову и овцу, все оказывают мне знаки уважения»,  – говорит Бедный Ричард.

Бедный Ричард через полтора столетия превратился в героя трилогии Апдайка «Кролик». Он, как и герой Бенджамина Франклина, «сделал себя» в бизнесе. В юности он был бунтарём, хотел найти себя, своё особое место в этом мире, но возможностей для этого общество не предоставляло и он примирился. Он рос как бизнесмен, как личность остался подростком. Его лицо в пожилом возрасте, лицо постаревшего мальчика, как и у многих американцев среднего класса.

«Америка – страна мальчиков, которые отказываются расти. Личность так и остаётся в том виде, в котором она пришла в этот мир, лицо младенца в пелёнках», – отмечал Салвадор Мардаркада, испанский писатель.

Говорят, что лицо – это зеркало души, душа отражает краски внутреннего мира. Те лица, которые принято называть характерными, появляются в результате уникального индивидуального опыта, эмоциональных потрясений, внутренней борьбы, а в условиях борьбы за материальный успех они и не могут возникнуть. Вся внутренняя энергия расходуется на внешние конфликты, на преодоление лишь внешних препятствий, с возрастом появляются старческие морщины, но это морщины волевого преодоления, не результат эмоционального и интеллектуального опыта, а знак физической изношенности, старения организма.

«Отсутствие индивидуальности лиц в Америке поражает, персонализированных характеров просто нет. За лицами европейцев стоит целый круг собственных, индивидуализированных представлений о мире, людях, политике и культуре. Лица американцев представляют полный контраст, приспособление культивирует бесцветность». Французский социолог Бордияр.

«На их лицах нет никакого следа внутренней жизни, мыслей или эмоций. Выражение лиц трудно определить, их черты размыты, так как мускулы вокруг рта и глаз атрофированы, результат отсутствия сложных эмоциональных реакций», – описание европейским наблюдателем средних американцев.

Американская культура, в отличие от европейской, экстравертивна, она предполагает, что всё, что происходит с человеком, происходит через внешнее действие, а его внутренний мир может быть интересен его личному психологу, но не окружающим его людям, которые также стандартны, как и он сам. Постоянная адаптация к изменяющимся условиям создаёт лица «с общим выраженьем», или, точнее, без всякого выражения.

Но в кино, на телевизионном экране мы видим яркие личности, объёмные характеры, они смотрят на нас с обложек журналов, с рекламных объявлений. Актёрам, режиссёрам, художникам, писателям индивидуальные качества необходимы, в этом бизнесе индивидуальность – профессиональный капитал, на специфическом рынке искусств уникальность – хорошо продаваемый товар.

Отсутствие характерных лиц в толпе американцев отмечают не только европейцы, но и сами американцы, имеющие хоть какой-то опыт жизни в Европе. Стюарт Миллер, американский психолог, проживший несколько лет во Франции:

«Когда вы встречаетесь с европейцем, перед вами не только «реальный человек», но особая, не клишированная система видения мира. В их глазах, имеющих поразительную глубину, прочитывается многообразный эмоциональный опыт, выражения лиц всегда индивидуальны, за ними стоит интенсивность внутреннего мира, которую мы, американцы, не можем себе даже представить. Их взгляд на мир с его глубиной проникновения в сущность социальных явлений, их понимание тончайших нюансов психологии  – всё это результат работы над собой, выработка личности, уникальной для данного человека. В них всё говорит о глубине содержания, интенсивной внутренней жизни личности, то, что для нас, американцев, практически непостижимо. Всё это создаёт резкий контраст с пресностью, однообразием выражения или просто отсутствием какого-либо выражения на лицах американцев».

В то же время американцы воспринимают себя как существа уникальные, независимые от внешних влияний. Им кажется, что их мнения, ценности, в которые они верят, формы поведения, они сформировали сами, они «сами себя сделали». Для них неприемлемо представление о том, что они, так же, как и представители любой культуры, русские, французы, немцы, испанцы, верят в определённые идеи и ведут себя определённым образом потому, что такими их сделала окружающая социальная среда.

Американцы чаще, чем любая нация мира, прибегают к стереотипам, определяя ими индивидуальность других, их постоянное использование и отсутствие зазора между стереотипом и объектом демонстрирует очевидный факт, американцы поразительно стереотипны.

Тема конформизма стала чрезвычайно острой во всём мире во второй половине ХХ века благодаря тому устрашающему эффекту, к которому он привёл в нацистской, тоталитарной Германии. Конформизм тоталитарных режимов был насильственным подчинением интересов индивида интересам государства, конформизм в рыночной демократии строится на принципе личного интереса, на праве каждого думать только о себе.

Крайний индивидуализм, замкнутость на себе, формирует социальный тип, манипулировать которым значительно проще, чем людской массой. Эгоцентрик, обрывая все полноценные связи с другими  людьми, беспомощен перед любым внешним давлением, которое лепит его, как сырую глину. Поэтому конформизм экономического общества гораздо более тотален, чем конформизм режимов, использовавших массовый террор.

Как это ни парадоксально, эгоцентризм современного американца – это форма аскетизма, характерного для протестантской этики XVIII века. Но аскетизм протестантской этики требовал ограничений материальных потребностей и расширения духовного мира, а индивидуализм в потребительском обществе требует другого типа аскетизма, расширения материальных потребностей и сужения мира внутреннего.

«Человек, в глазах американцев,  – работающая машина, и его мысли, переживания и чувства ни в коем случае не должны мешать процессу работы». Джеффри Горер, английский социолог.

Ценя себя, прежде всего, как продуктивного работника, американец рассматривает свой внутренний мир, свои эмоции и эмоции других как нечто мешающее делу.

Журналист-иммигрант Александр Генис: «С первых дней в Америке меня преследует навязчивый образ мира, лишённого объёма... Нарисованная, мультипликационная жизнь, которая вся исчерпывается поверхностью...»

В рисованных декорациях мультипликации нет деталей и нюансов, нет их и в плоских фигурках персонажей, лишённых внутренних противоречий, человеческого объёма, исчезающего в беспрерывном действии, которое и составляет основное содержание их жизни.

Америка раньше других стран пошла по пути создания минимального человека, конформиста, но сегодня, повсеместно, люди становятся всё более и более похожими друг на друга, их лица, их одежда, их чувства, их мысли штампуются на одном и том же конвейере.

Когда-то конформизм воспринимался как определённая жизненная позиция, которую индивид выбирал сознательно. Сегодня у него нет выбора, сегодня индивид должен или принять принципы, в которые верят массы, или быть выброшенным из общества.

«Человек должен пройти обработку, из сырья превратится в продукт и стать эффективной частью машины. Все качества, не используемые машиной-обществом, должны быть отброшены, а человеческий аспект отношений должен быть сохранён лишь в той степени, без которой он психологически не выживает». Немецкий философ Ясперс.

Но, ещё задолго до Ясперса, эту перспективу видели философы эпохи Просвещения. Один из них, Фуко, писал: «Могу поручиться, что личность исчезнет так же, как исчезает лицо, начертанное на мокром прибрежном песке».

 

 

 

Новый человек – постчеловек

Общество, ставящее развитие экономики как свою главную цель, нуждается в новом безликом человеческом архетипе, функциональной части машины экономики. И первой страной, открыто провозгласившей эту идею нового времени, идею общества-машины, была Советская Россия, которая в своей пропаганде, литературе, искусстве говорила, что люди должны стать “винтиками” материального прогресса, “винтиками” индустриального производства. Этот высший человеческий тип, Новый Советский человек, писатель 20-ых годов, Андрей Платонов, ненавидевший Советскую власть, представил символом индустриализации - человек-паровоз.

 

В глазах наших светятся горны,

В сердцах взрывается кровь,

Как топка дыша раскалённая,

Как песня гудков наших рев.

 

«Поклонение машине стало новой религией большевиков с Лениным, как её пророком. Всё общество должно быть организовано на научных технических принципах, стать безотказно функционирующей машиной, а человек – её винтиком», – писал социолог Фулоп-Миллер в 20-ые годы прошлого века.

Но большевики следовали в русле всей западной цивилизации. Ещё до появления Советской России финансист и общественный деятель кайзеровской Германии Уолтер Ратенау говорил, что только машина приведёт человека к свободе и счастью. Математик Лейбниц в XVIII веке утверждал, что человек такая же машина, как и часовой механизм. Идея человека-винтика развивалась вместе с усложнением технологии, от человека-паровоза до современного идеала человеческого совершенства – человека-компьютера.

Журнал «Современные технологии и общество» в 1985 году: «Главным барьером на пути развития экономики является не проблемы создания новых технологий и организационных методов, а приспособление человеческой психики к эффективной рациональности, разумной логике компьютера».

Сегодня эта идея не дебатируется, она осуществляется на практике, но ещё несколько десятилетий назад вызывала сопротивление. Стэнли Кубрик, поставивший в 60-ые годы фильм «Механический Апельсин», писал: «Постиндустриальное общество поставит человека в условия, в которых он лишится всех сладких соков самой природы и станет механизмом».

К концу ХХ века американская научная фантастика, экстраполируя сегодняшние тенденции в будущее, уже не видела ничего трагического в превращении человека в машину, скорее, наоборот, человек-машина стал более привлекателен, чем обычные люди. Человек несовершенен, машина совершенна. Современные автомобили с их идеальными пропорциями подчёркивают недостатки человеческого тела, рядом с возможностями компьютера интеллект человека кажется беспомощным.

Можно, благодаря многолетним тренировкам, технике body sculpturing, создать атлетическую фигуру, как у «Терминатора», но у человеческого тела есть лимиты, у робота этих лимитов нет. Можно выработать мощный интеллект, но всё равно он будет уступать интеллекту компьютера. Чемпион мира по шахматам Каспаров проиграл компьютеру шахматный матч. Недаром в легендах современной  массовой культуры, в фильмах 80-х годов, получеловек-полумашина предстаёт, как улучшенный образец обычного человека, ограниченного в своих возможностях, а возможности человека-робота безграничны.

Reader Digest, самый популярный журнал Америки, тираж 22 миллиона в год, восхищается звездой бейсбола Солом Магли: «Он действует, как совершенный робот, его движения отточены и методичны, как у машины». Но тот же Сол Магли, вне бейсбола, в обычной жизни, далёк от того совершенства, которое он демонстрировал на спортивной площадке.

Как же создать такого совершенного человека-робота вне бейсбола, во всех других сферах жизни? Жизнь не бейсбол, а человеческая психология чрезвычайно сложна и далеко не всегда поддаётся разумному контролю. Работа сознания и подсознания до сих пор остаётся загадкой для науки. Внутренний мир человека часто иррационален, а задача общества создать мир, в котором всё проверяется и контролируется разумом.

Пока наука не создала технических средств контроля внутренней жизни человека, общество использовало традиционные формы, воспитательные меры и меры полицейские. Эмоции, импульсивные порывы регулировались внешним давлением, этикой, гласными и негласными правилами морали, в конечном счёте, всеми общественными институтами. Но этика была эффективной, пока в обществе существовали стабильные формы жизни и общественных отношений, а в условиях огромной экономической и  социальной динамики понадобились новые методы, новые формы контроля.

Идея создания новых методов контроля поведения появилась в Англии уже в середине XIX века, в так называемую Викторианскую эпоху. К этому времени Великобритания превратилась в лидера индустриального мира и в ней впервые стала осознаваться необходимость не только рационализации внешнего поведения, но и контроля внутреннего мира человека, входящего в новый машинный мир. Первозданные инстинкты, агрессия, бесконтрольные реакции масс должны быть обузданы, индустрии требовался дисциплинированный, рациональный, сознательный работник.

В это время проходила ожесточённая дискуссия между сторонниками рационализации и группой диссидентов, во главе которой были писатели Карлайл и Раскин, предупреждавшие, что рационализация человеческих эмоций стерилизует живые, объёмные чувства, и отношения людей станут плоскими и бескрасочными. Непосредственные, спонтанные реакции – огромная ценность, их непредсказуемость вносит в человеческие отношения ту игру жизненного спектакля, в котором постоянная импровизация является живым источником новых чувств, впечатлений, идей. Материальные же ценности, которые будут созданы в результате унификации поведения, обогатят материальный мир, окружающий человека, но его внутренний мир будет обеднён.

По мнению Карлайла и Раскина, изменить психологию масс, разбивающих друг другу головы в пьяных трактирных драках, гораздо эффективнее может не контроль и драконовские полицейские меры, а приобщение к мировой культуре, на которой выросла общественная элита, аристократия. Массы, воспитанные на этих образцах, смогут приобрести те же качества, сформируется высший человеческий тип, Gentleman, от слова «gentle», мягкий, должен стать высшим достижением британской  цивилизации.

Карлайл и Раскин были теоретиками, но вся европейская литература их времени говорила о том же, о ценности внутреннего мира человека во всей его сложности и богатстве. «Воспитание чувств» Флобера была настольной книгой для нескольких поколений. Достоевский был самым читаемым русским автором в Европе. Появился новый тип театра, психологический. В это же время родилась новая наука, психология.

Защитники идеи контроля масс, считавшие единственным средством перевоспитания ужесточение полицейских мер, видели в психологии очередной либеральный нонсенс, человека из общественного дна нужно не воспитывать, а дрессировать. Не воспитание культуры поведения, а тренаж дисциплины поведения должен стать инструментом трансформации массовой психологии. Впоследствии одним из таких методов стал “conditioning”, или психологический тренинг.

Термин был введён в обращение Иваном Павловым, создателем теории безусловных рефлексов. Павлов доказал, что можно специальной методикой контролировать поведение собак, вырабатывать любые бессознательные рефлексы по заказу. Подопытным собакам навязывались различные программы поведения, каждая из которых противоречила предыдущей. После длительного стресса, доводящего до изнеможения, собаки принимали любую программу без какого-либо сопротивления.

Необходимость советской власти в методике психологического тренинга масс была настолько велика, что Павлову, в эпоху сталинских репрессий, когда за малейшую критику в адрес режима следовали жесточайшие наказания, позволялись откровенно антисоветские высказывания. Психологический тренаж, тем не менее, не был взят на вооружение Советской властью, в её руках был гораздо более действенный психологический инструмент – страх.

Система Павлова в России была забыта, но её использовала Северная Корея во время войны 1950-53 годов в лагерях для американских военнопленных. Меняя программу дня, меняя расписание часов работы и еды, охранники доводили пленных американцев до полного эмоционального ступора и в этот момент обрушивали на них идеологические догмы. Промывка мозгов проводилась непрерывно в течение многих месяцев.

Чтобы сломить волю к групповому сопротивлению проводились личные беседы, в которых, логически и на живых примерах, объяснялось, что никому нельзя доверять, что настоящих друзей не бывает, что даже ближайший друг за лишнюю порцию похлёбки или освобождение от работы донесёт о твоих “неправильных” поступках и мыслях. Только сотрудничество с охранниками могло дать преимущества в борьбе всех со всеми за выживание. Требования к пленным постоянно увеличивались, льготы сокращались, и борьба за награды становилась всё более ожесточённой.

Жизненные условия, в которых существует средний американец, борьба всех со всеми за лучшие условия жизни, постоянно повышающиеся требования на работе, непреходящий стресс, недоверие к другим соответствуют той же атмосфере, которую создавали последователи Павлова в Корее.

В США павловский “conditioning” использовал социолог и психолог Скиннер, который назвал свою версию модификации поведения биохеверизм. Conditioning - кондиционирование, анестезирование эмоций. Эмоции, так же, как воздух, проходя через фильтры кондиционера, лишаются всех нюансов, ароматов и объёма воздуха живого.

Психолог Виктор Франкл о результатах методики “conditioning” Скиннера: «...внутренняя жизнь глушится, опыт фильтруется, чувства анестезируются, и, в результате, исчезает способность проявлять себя непосредственно, выражать себя как уникальную личность, исчезает способность к полноценным связям с другими людьми».

Скиннер был проклят публикой, объявлен еретиком в академических кругах, методики биохеверизма были объявлены недейственными, и психологическая наука начала искать другие методы модификации поведения.

Методики Павлова и Скиннера были отброшены, они были построены на прямом насилии, а насилие вызывает сопротивление и эффективно лишь временно. Требовались долговременные инструменты контроля, а наиболее эффективен не внешний контроль, а внутренний, самоконтроль. Проблемы были во многом решены популяризацией теорий Зигмунда Фрейда.

Цель прикладной психологии, по Фрейду, – расширение сознания, увеличение объёма личности через реальную оценку самого себя, своих внутренних ресурсов, которая приводит к реалистическому подходу к жизненным проблемам.

Фрейд в своей работе «Civilization and It’s Discontent» говорил, что культура и цивилизация развиваются в направлении ко всё увеличивающемуся контрасту между реальными нуждами отдельного человека и теми целями и желаниями, которые навязывает ему общество. В результате этого контраста рождается феномен, который он назвал «социальным неврозом».

По мнению Фрейда, общество потребления создаёт неврозы, потому что человек существует в мире неразрешимого конфликта, конфликта между задачей, которую перед ним ставит общество, – работать, чтобы потреблять, и желанием потреблять как можно больше, а оно никогда не может быть полностью удовлетворено. Потребитель оказывается в перманентном состоянии отчаяния от недостижимости идеала, абсолютного потребления всех богатств материального мира.

Неразрешим также и конфликт между свободой, которую общество объявляет главной ценностью жизни, и реальностью дисциплины производства и необходимости приспособления для достижения успеха, о чём постоянно напоминает всё окружение и массовая культура. Эти неразрешимые конфликты выражаются в самых разнообразных формах, в как будто бы ничем не обоснованных страхах, фобиях и депрессии.

Психоанализ Зигмунда Фрейда мог помочь человеку осознать себя, как часть большого мира, и обогатить его внутренний мир. Но теорию Фрейда американская психологическая наука использовала для другой цели, для адаптации к существующим условиям, для сужения сознания до функционального уровня. Это были почти математические формулы воздействия на человеческое поведение, близкие по своей сути к инженерным решениям.

После своего визита в Америку Фрейд был настолько возмущен тем, как используется его теории в американской психологической практике, что, оставляя Америку, в заключение своего интервью журналистам, в котором он говорил о своём неприятии Америки, сказал: «Я не ненавижу Америку, я только сожалею, что Колумб её открыл».

Американская психология, тем не менее, использовала имя Фрейда для популяризации методик, позволяющих манипулировать внутренним миром личности. Человек должен принять внешнее давление, давление общества, как необходимую данность, тогда стерилизация эмоций, чувств и мыслей для него проходит безболезненно. Но если внутреннее давление, индивидуальность человека, начинает сопротивляться давлению внешнему, возникает депрессия, широко распространённое явление в современной жизни.

«Что такое депрессия? Это неспособность чувствовать, неспособность воспринимать мир непосредственно, когда тело живеет, а внутренний мир умирает. Счастье, состояние, противоположенное депрессии, есть интенсивность внутренней жизни, которая является отражением многочисленных, глубоко индивидуальных связей личности с миром». Эрих Фромм.

Попытки сохранить свою уникальность приводят к депрессии, к чувству постоянного беспокойства, “permanent anxiety” и тщательно скрываемому отчаянию, “quiet desperation”, они показатель сложности противоречий в процессе умирания индивидуальности. Те, кто пытается противостоять гигантскому прессу общества, обречены на психологическую травму.

Состояние депрессии в предыдущие эпохи носило другие названия - неврастения, ипохондрия, сплин, меланхолия и являлась уделом лишь привилегированных классов, основных потребителей материальных богатств. Внутри элитарного круга существовала жёсткая регламентация всех форм поведения, требовавшая не только внешнего, но и внутреннего конформизма, что делало именно представителей элиты жертвами многообразных неврозов. В процессе экономического развития общества большая часть рабочего класса превратилась в преуспевающий средний класс, для которого, так же, как и для преуспевающих классов прошлого, внутренний конформизм стал обязательным.

“Self-made man” XIX века “делал себя” сам, но к середине ХХ века сам себя делать человек уже не мог, он перестал понимать себя, стал нуждаться в помощи психолога.

«Мы не понимаем не только жизнь вне дела, которое делаем, мы также не способны понять самих себя, нам нужен психоаналитик». Писатель Ральф Эллисон.

Необходимость масс в помощи психолога привела к созданию огромной индустрии психологического сервиса, обслуживающую более 80 миллионов пациентов, ищущих возможность покончить с неудовлетворённостью собой, своей жизнью. Источник эмоционального дискомфорта – общая атмосфера общества, но большинство воспринимают свою неудовлетворённость, как дефект личности, а не дефект всего строя жизни, так как не понимают ни механизма общества, в котором живут, ни процессов своей внутренней жизни.

Представители образованного среднего класса обладают чрезвычайно высоким уровнем в рационализации, логическом обосновании своей деловой жизни и часто беспомощны в объяснении своих эмоциональных реакций: «Они знают, как читать колонки сток-маркета, но не знают, как понять свои собственные эмоции или эмоции других, проявляющиеся в изменении тона голоса, взгляде, жестикуляции и выражении лица». Журнал Psychology Today.

Помочь человеку понять себя должна наука, психология: «Психологи должны стать архитекторами и инженерами современного человека». Джон Мак-Коннел, профессор психологии Мичиганского университета.

Европейская традиция всегда рассматривала внутреннюю жизнь человека как мистерию, в которую посторонним нет входа. Гамлет говорит Розенкратцу и Гильднестерну, пытающихся манипулировать его чувствами: «Вы думаете, что можете играть на мне, как на дудке? Меня нельзя настраивать, как флейту или скрипку».

Психологическая наука ответила на гамлетовский вопрос положительно. Да, может. Имея ключи к внутренней жизни человека, она способна контролировать его эмоции, чувства, мысли. Психолог объясняет проблемы жизни пациента, вырывая их из широкого  социального контекста, вне которого нет и не может быть понята их причина. Психоанализ – это не процесс самопознания личности, самопознание приходит, как результат понимания себя как части общества, а облегчение страданий человека, теряющего живые связи со всё более усложняющимся, становящимся всё более анонимным, безликим миром.

«Психиатрия, психология и психотерапия сегодня, заявляя о себе, как о науке,  исследующей внутреннюю жизнь индивида, являются инструментами манипуляции сознания. Манипуляция сознательным и бессознательным объявляется формированием свободного человека». Эрих Фромм.

Психоанализ – лишь один инструмент из того широкого набора, который предлагает рынок психологического сервиса. В фильме «Пролетая над гнездом кукушки» герою, независимому в суждениях и поведении, удаляют лобовые доли мозга, и это приводит его в “норму”, он становится послушным и податливым, в конечном счёте, превращаясь в зомби, перестаёет существовать как личность.

Сегодня техника хирургического вмешательства в мозг почти не употребляется, сузился спрос и на психоанализ, их сменила фармакология, которая, как форма психологического контроля, проста, доступна по цене, не требует больших временных затрат и, в целом, более экономична, нежели “conditioning”, психоанализ или хирургия.

Появление антидепрессантов предвидел ещё в 50-е годы Олдос Хаксли, назвавший в «Этом прекрасном, прекрасном мире» эти средства одним словом – «Сома». Приняв «Сому», герои Хаксли, в его мире будущего, погружаются в эйфорию, в которой исчезают как внутренние конфликты, так и конфликты с обществом. Предвидение Хаксли было верным, единственное, в чём он ошибся, это название, сегодня “Сома” – это Прозак.

Современный психотерапевт мог бы предложить принимать Прозак Вилли Ломену, герою «Смерти коммивояжера», потерпевшему жизненный крах в борьбе за успех и кончающему жизнь самоубийством. Он мог бы также выписать несколько рецептов из своего набора и Гамлету, Офелии, королю Лиру.

Лекарственная терапия, основанная на преамбуле, что психологические проблемы - это недостаток или переизбыток тех или иных химических элементов в организме человека, постепенно вытеснила с авансцены психоанализ и психологический тренаж. Асоциальное поведение, преступность, агрессивность, пристрастие к алкоголю, азартным играм, наркотикам или к насилию рассматриваются как результат нарушения биохимического баланса. Причины асоциального поведения – плохая наследственность, наличие лишнего хромосома.

Психотропные средства используются для контроля над поведением, они нейтрализуют эмоции, которые порождены социальными условиями и, по словам Ноама Хомского: «Прозак – это ничто иное, как химическая смирительная рубашка. Недаром количество психологов и психиатров сегодня превышает количество полицейских в стране».

Большинство психологических проблем – страх, раздражение, стресс, гнев или безразличие - это естественная реакция на окружающую социальную среду. Психолог же убеждает своего клиента, что его негативные реакции не отражают реальности, это его соллиптические фантазии, и, в определённом смысле, это верно, потому что условия жизни загоняют человека в индивидуальный кокон, в замкнутый на себе мир, мир соллипсических фантазий.

Принято считать, что человек будет счастлив и психологически устойчив, если у него достаточно еды, если он имеет крышу над головой, если у него после работы остаётся достаточно сил, чтобы развлекаться, если у него будут неограниченные возможности приобретать всё больше и больше вещей.

Но эта логика не может ответить на вопрос, почему в наиболее экономически преуспевающих странах, Швеции, Швейцарии и Соединённых Штатах, самый высокий процент людей испытывают постоянный психологический дискомфорт, который во многих случаях перерастает в психические заболевания. Те, кто не в состоянии приспособить свою психику к монотонности, пресности стандартизированной жизни, уходят от невыносимого давления дегуманизированной атмосферы в душевные болезни.

Улучшение материальных условий не привело к богатству эмоционального, духовного наполнения, к полноценности, объёму существования. Победа технического прогресса и создание «экономического человека», по определению Фромма, сформировало «...общество глубоко несчастных людей – одиноких, вечно озабоченных, зависимых, душевно угнетённых, ...они чувствуют, что живут не живя, что жизнь проходит сквозь пальцы, как песок».

Panic attack, anхiety attack, quiet desperаtion, нервные срывы, состояние отчаяния – эти определения самочувствия постоянно фигурируют в диалогах, как будто бы не имеющих для этого никаких объективных причин, преуспевающих американцев. Но объективная причина есть, органика человека сопротивляется процессу превращения в плоскую фигурку из мультипликации.

Эрих Фромм называл человека, полностью адаптированного к среде обитания, аутистом. Аутист, производное от слова out, вне, человек, живущий вне человеческого мира. Он лишён каких либо эмоций, но хорошо разбирается в математике, машинах и механизмах, и в его глазах другие люди не более чем часть машинного мира.

Это человек, способный решать сложнейшие математические задачи и не состоятелен в эмоциональных отношениях с другими людьми. Он не понимает те формы жизни, которые не поддаются рационализации и, как и компьютер, владеет только формальной, стандартной, наукообразной речью, не прочитывая нюансов живого, часто нелогичного языка. Общение для него лишь средство коммуникаций, как машина-компьютер он передаёт и принимает информацию.

«Человек, ведущий себя, как машина, никогда не задумывается над тем, кто он есть. Он видит себя таким, каким ему положено быть. Искусственная улыбка заменяет ему естественный смех, поверхностная болтовня заменяет полноценное общение. Осознавая себя лишь через функциональные, физические реакции на мир, он не в состоянии переживать глубокие эмоции радости или душевной боли». Эрих Фромм.

Аутизм считается заболеванием генетическим, но почему тогда количество случаев аутизма с каждым годом возрастает? Пропорция нормальных и аутичных детей 60 лет назад была 1 на 10,000, сегодня 1 на 200. Рост аутизма в мире уже сопоставляют по масштабам с эпидемией, но это социальная эпидемия, результат приспособления человека к машинному миру.

Медицинская наука говорит, что причиной аутизма является не только генетика, но и наличие ртути в еде, лекарствах, вакцинах. Но как тогда объяснить, что наибольшее количество аутичных детей, 1 на 50, рождается в Силиконовой долине, мировом центре компьютерной технологии, это дети компьютерных гениев, а они едят ту же еду, употребляют те же лекарства, что и всё население страны.

Человек – самоадаптирующаяся машина, он, под влиянием общественных условий, вырабатывает в себе те качества, которые требует от него логика выживания, выживания в рациональном мире машин. Человек, каким он был во все времена, со своими импульсами, сменой настроений, противоречивыми желаниями должен исчезнуть, на смену ему должен придти Новый Человек, Постчеловек.

Экономическая демократия, фашизм и советский коммунизм создавали нового человека, каждый по-своему, специфическими для каждой страны средствами, но, в целом, саму идею сформулировал точнее других Лев Троцкий, который писал ещё в 1917 году: «Человечество поставит себе целью создать более высокий общественно-биологический тип, если угодно, сверхчеловека».

Появляющийся сегодня “сверхчеловек” – это движение от высших органических, сложных форм к низшим, элементарным, механическим. Современная технологическая цивилизация создаёт человека сложного по своим внешним проявлениям, сложным, как машины, с которыми он работает, и упрощённым внутренним миром.

«Когда все действия, мысли, чувства человека рационализированы, т.е. функциональны, он, как и машина, производит множество постоянно повторяющихся действий и так же, как и машина, он внутренне мёртв». Немецкий социолог Фридрих Мюллер.

Можно ли сохранить эмоциональный мир человека в условиях всё более возрастающей рационализации всех жизненных процессов? По-видимому, можно, но только отказавшись от технического и материального прогресса. А ведь именно рационализация, унификация производства и общественной жизни предоставили многомиллионным массам высокий уровень жизни, которого большинство населения были лишены в течение веков. Благодаря обществу-машине и работнику, полностью к ней адаптированного, можно было создать достойные условия человеческого существования.

Российский социолог Александр Зиновьев назвал это общество-машину «глобальным человейником». Его черты начали проявляться 20-ые годы прошлого века, которые отмечал французский писатель и драматург Жорж Дюамель: «Что ошеломляет европейца в Америке – это поразительная схожесть человеческой жизни с жизнью муравейника».

Сегодня это уже никого не ошеломляет, новые районы многих городов современного мира неотличимы друг от друга, изощрённые геометрические формы гигантских зданий создают впечатление человеческих ульев с миллионами одинаковых ячеек. На улицах мировых столиц туристы со всего света ничем не отличаются друг от друга, ни внешним видом, ни поведением. Их можно отличить только по языку, но, по-видимому, и это отличие вскоре исчезнет, английский становится языком всей планеты.

Муравейник, как прообраз рационально построенного человеческого общества, наиболее соответствует принципу технологического общества, в котором люди, как и муравьи, действуют по заданной программе. Муравьи по программе, заданной генетикой, человек по программе, заданной обществом.

Французский философ Кожев так представлял себе будущего человека-муравья: «Это существо будет выполнять многие из тех функций, которые выполнял человек. Оно будет создавать здания, но такие, которые будут напоминать муравьиные ульи. Оно будет вовлечено в различные формы общения, но того же сорта, что и жужжание пчёл. Оно будет создавать искусство, но это будет нечто подобное тому, как пауки ткут паутину. Оно будет создавать музыку, которую создаёт природа, музыку квакающих лягушек и стрекочущих цикад. Оно будет чувствовать себя счастливым в тех же формах, в которых чувствуют себя счастливыми животные. Возвращение человека в животный мир раньше казалось только одним из путей, по которому может пойти человечество, но сегодня это единственный путь».

В этом мире-муравейнике человек будет чувствовать себя свободным, как животное в природе. Свободным в борьбе за выживание, за доминирующее положение в своей социальной группе, за сексуальное удовлетворение.

 

 

 

Виртуальный человек

Во второй половине двадцатого века  все экономические, социальные процессы были направлены в русло формирования нового психологическоо массового человеческого типа, виртуального, органично существующего в отрыве от реальности в виртуальной среде массовой информации.

 

Средства массовой информации позволили создать новые формы отношений, новое мироощущение, новый взгляд на мир и человека в нём. Технология изменяла общественную структуру и общественное сознание значительно эффективнее политических средств и социальных реформ, так как в технологическом обществе большая часть общественных отношений происходит через фильтр технических устройств, используемых индивидуально, телефон, телевизор, компьютер, Интернет. Человек свободен в своём выборе, он может ими пользоваться или нет, но без них, сегодня, он не может существовать и должен адаптировать себя ко всем окружающим его машинам.

Беспроволочный телеграф, телефон, став общедоступным в начале ХХ века, предоставил не только огромное количество контактов между людьми, но и само качество общения стало иным. Богатство, разнообразие и нюансы непосредственного контакта было упрощено до плоского голоса в обрезанной модуляции и, абонент, как физический объект, превращался в звуковой фантом.

Сегодня на это никто не обращает внимания, это стало привычной частью жизни, но произвело шокирующий эффект на широкую публику в 20-ые годы прошлого века, когда телефон в Америке стал широко распространённым. В употребление вошло слово «phony», производное от слова «telephone», его активные формы, «phony up», надуть, и «phony it up», выдать одно за другое, и тогда это воспринималось как подмена, подмена реального человека его звуковой фикцией.

После телефона появились кинематограф, телевидение и, наконец, Интернет, создавшие новую культуру жизни, виртуальную культуру, которую, в начале её появления, называли «phony culture», культура подмены.

«Воображение правит миром, и управлять человеком можно только благодаря воздействию на его воображение», – говорил Наполеон. Сила человеческого воображения беспредельна, религиозные идеи, овладев воображением масс, изменяли мир в течение столетий.

В XIX и в первой половине XX века мир изменяла политическая и экономическая идеология, о назначении которой испанский философ Ортега-и-Гассет писал в первой половине ХХ века: «Назначение идеологии состоит в том, чтобы заменить реальный, нестабильный и иррациональный мир на мир, в котором нет места двусмысленности».

В первой половине ХХ века идеология была, по преимуществу политической, технические возможности её распространения были лимитированы, а эффективность её влияния на сознание также ограниченной, так как она обращалась не к индивидуальному, а к массовому сознанию.

К концу XX века американский футуролог Фукуяма провозгласил наступление «Конца Идеологии», но это был не конец идеологии самой по себе, а конец массовой политической и религиозной идеологии, она исчерпала свои возможности. Информационная революция позволила расширить идеологическую обработку на всём поле общественной жизни. Отвечая на всё многообразие интересов, она смогла растворить общие идеологические концепции во множестве информационных продуктов, внешне совершенно нейтральных. Идеология поэтому перестала восприниматься как пропаганда, так её проводит не государственное Министерство Пропаганды, а «свободные» средства информации, развлечений и культуры.

В выработку идеологии необходимой системе,  «...вкладываются огромные средства и используются все виды науки и техники. Вся мощь массовой цивилизации мобилизована для создания непроницаемого барьера между нами и реальными фактами жизни», – писал классик американской социологии Даниел Бурстин в 1960-ые годы.

Сегодня барьер между реальностью и созданной современными средствами информации картиной мира исчезает, так как факты реальности в них представлены, как игровые элементы. В этой игре зрительных и словесных образов всё утрачивает свою стабильность и очевидность, главное в ней движение, развитие, постоянное изменение. Став участником игры, потребитель информации и зрелищ перестаёт воспринимать мир серьёзно, в игре критическое отношение невозможно, оно выглядит смешным и наивным.

Сменяющиеся цветные картинки на телевизионном или компьютерном экране создают ощущение огромной динамики событий, а цель внешней динамики – скрыть узость и статичность содержания. Калейдоскоп массовой культуры примитивен, как цитатник Мао и так же, как цитатник Мао, использует набор элементарных истин. Но, обрушивая на зрителя лавину образов и беспрерывного действия, он блокирует возможность разглядеть те несколько цветных стёклышеек, из которых калейдоскоп составлен. Назначение этой увлекательной игры не только отвлечь людей от участия в решении фундаментальных для общества проблем, но, нейтрализовав способность отличать реальное и от фантазий, скрыть создателей мира иллюзий.

В 70-ые годы прошлого века они ещё были видны. В таких фильмах, как The Parallax View, Night Moves, The Conversation, они обозначались как военно-промышленный комплекс. В 90-ые годы, в фантастическом фильме «The Dark City», на вопрос о том, «кто виноват», ответ был уже другим, это комплекс индустрии массовой культуры.

В фильме, город контролируется инопланетянами, проводящими эксперименты над людьми. Каждую ночь инопланетяне меняют личности своих подопытных, каждую ночь новая личность возникает на месте вчерашней. Меняется внешность людей, меняется вся обстановка вокруг. На самом же деле, реальность остаётся неизменной, космические пришельцы создают иллюзорный мир, внутри которого они могут контролировать сознание обитателей города, изменяя лишь их видение мира.

Инструментом изменения и манипуляции сознанием является компьютерная система, охватывающая весь город. В сознание каждого, подвергающегося настройке (turning), закладываются компьютерные образы, состоящие из готовых компонентов, фрагментов из фильмов и телевизионных программ. Память каждого индивида конструируется из готовых, фабрично изготовленных, наборов предпочтений, вкусов и темперамента. Никто не помнит, кем он был изначально, утратив память, горожане становятся бессильны перед манипуляторами.

В другом фантастическом фильме, «Трумэн Шоу», герой живёт, не зная, что его окружают бесчисленные скрытые видеокамеры, а сам он является невольным участником телевизионной мыльной оперы. В фильме богатый саберб, в котором живут преуспевающие и счастливые люди, легко узнаваем американским зрителем – это и есть «настоящая Америка», в котором живёт процветающий средний класс. Городок, со стороны выглядит вполне реальным, но при ближайшем рассмотрении становится понятным, что это декорации телевизионного шоу, образ, какой должна была бы быть вся Америка.

Здесь всё фальшиво. Дома из фанеры, цветы из бумаги, шерстяные ковры из синтетики, также фальшивы и люди, не проживающие свою уникальную индивидуальную жизнь, а проигрывающие заданные им социальные роли. Друзья Трумэна Бербанка, его родственники, его жена – актёры. Единственный, кто этого не знает, главный герой. В конце фильма он обнаруживает, что им манипулируют, но изменить что-либо вне его сил. Чтобы выжить в этом искусственном мире, надо его полностью принять.

«Жизнь театр, и люди в нём актёры», – говорил Шекспир, но в его время театр жизни был физически конкретен, актёры достоверны, все роли и тексты распределены, зритель знал своё место в партере и сама линия, отделяющая театр от реальной жизни, осознавалась всеми. В виртуальном театре сегодняшнего дня мир предстаёт как фантасмагория, в которой нет сценария пьесы, актёры импровизируют в соответствии с моментом, актёры смешиваются с залом, зрители появляются на сцене.

В виртуальном мире всё игра, а в игре никто не задаётся вопросом о достоверности, истинности происходящего. И хотя мир фантазий ещё только начал создаваться, внимательному наблюдателю виден зазор между подделкой и фальшивкой, но большинство участников игры подготовлены всем предшествующим процессом общественного развития к безоговорочному приятию окружающего их мира.

В реальном мире человек время от времени чувствует, что им манипулируют, в виртуальном же, мастерски создаётся ощущение полной свободы, независимости, так как кукловоды и механики сцены не видны в массовке, где все манипулируют всеми.

В фантастическом фильме «Матрица», вышедшим на экраны в 1999 году, показывается будущее современного информационного общества. Матрица – это гигантская информационная сеть, в которой суперсовременные технологии создали декорации свободы, напоминающие естественные формы жизни. Матрица даёт своим обитателям возможность свободно изменять и обустраивать среду обитания, но только внутри правил, обозначенных самой системой. Однако Матрица ещё не доведена до совершенства, ещё есть диссиденты, пытающиеся ей противостоять. Морфеус, лидер группы сопротивления, пытается объяснить новичку Нео, что такое Матрица: «Матрица – это пелена перед твоими глазами, которая развёрнута, чтобы скрыть правду и не дать увидеть истину. Это тюрьма для твоего разума».

Тюрьма обычно представляется, как физически существующее, замкнутое пространство, из которого нет выхода. Матрица – это качественно другая тюрьма, тюрьма виртуальная, в ней обитатель чувствует себя свободным, так как в ней нет решёток, клеток, стен. Нечто вроде современных зоопарков, воспроизводящих декорации природы, искусственную, улучшенную среду обитания, ничем не напоминающую железные клетки с бетонными полами старых зоопарков. В современном зоопарке нет клеток, животные могут свободно передвигаться, но лишь внутри невидимых границ. Свобода их передвижений иллюзорна, это лишь фантом свободы, декорации свободы, в которых неослабный и полный контроль перестаёт быть наглядным, видимым. Благоустроенный человеческий зоопарк современного общества создаёт ту же иллюзию свободы.

Смена прямого, физически ощутимого контроля на виртуальный произошла настолько внезапно и незаметно для большинства, декорации выполнены настолько достоверно, что сегодня мало кто способен отличить фальсифицированную свободу от свободы реальной.

Как все другие формы человеческого существования свобода внутри постиндустриального общества виртуальна, т.е. она как будто бы есть, и в тоже время её нет. Свобода, как и все другие формы человеческого существования условна, условность – основное качество, отличающее общество от естественной природы.

Матрица - это прообраз будущего, в котором манипуляция физической средой обитания сменяется на манипуляцию знаками, символами, кодами фрагментов реальной среды. В игре знаками, образами вещей, людей, явлений, действий, первоисточники всех этих знаков, органическая реальность, исчезает. Как в игре в карты валеты, дамы, короли являются лишь знаковым обозначением статуса карт. Это игра тенями, отражениями реального мира. Отражения, т.е. тени вещей, явлений и действий становятся важнее самой вещи, явления и действия, и так же, как в пьесе Шварца, Тень, отражение человека становится важнее его самого.

Каждая национальная культура формирует своё, особое видение мира. В американской культуре способность воспринимать фантазию как реальность вырастала из присущего всей американской истории оптимизма, веры в то, что в этой стране любые фантазии можно претворить в жизнь.

Но реализованные фантазии перестают быть мечтой. Жить в реальности – значит остановиться, жизнь в своих глубинных принципах вечна, от библейских времён по сегодняшний день она повторяется, меняются лишь формы, суть остаётся той же. Для того, чтобы заставить людей находиться в движении, мечта должна быть привлекательнее реальности и постоянно обновляться.

Первые американские колонисты новый посёлок называли городом, новую школу, с двумя-тремя помещениями для учеников  – академией, колледж – университетом, кампания, открывшая несколько магазинов в различных городах страны, называла себя торговой империей.

Американский публицист Генри Стил Коммаджер:  «Их (первых колонистов), совершенно не беспокоил разрыв между идеалом и реальностью. В их сознании идеал и был реальностью. Американец чувствовал, что всё возможно, что всё ему под силу в этом новом, прекрасном мире, и история подтвердила его интуицию».

Стефен Беннет, американский писатель конца XIX века, следующим образом описывает впечатления нового иммигранта из Европы от только что построенного посёлка Дикого Запада. Европеец видит несколько десятков хибар, наскоро сколоченных из досок, образующих нечто, что с трудом можно было назвать улицами, стоящими в середине малярийного болота. Его американский проводник с гордостью называл это убожество городом.

В глазах европейца американец был либо сумасшедшим, либо клоуном, но в представлении его американского проводника это был великий город, потому что он видел не то, что было перед глазами, а то, что было перед его внутренним зрением, и он называл убогий посёлок тем именем, под которым он был занесён на карты – Афины. В Америке множество безликих городков и посёлков, носящих названия всех европейских столиц, и у американцев это не вызывает ни смеха, ни иронии, воображение сильнее чувства реальности.

Америка, не обременённая традициями и историей, строила новый мир «Разума» в его наиболее чистом, можно сказать, лабораторном виде, в котором фантазии Разума подменили собой реальность.

«Америка открыла новые возможности восприятия мира, создала новую эру, эру симуляции реальности, где подделка превратилась в саму реальность, где воображение и реальность неразличимы». Французский философ Бордияр.

Но Америка не была одинока, ту же симуляцию реальности создавали и другие страны. Это общее направление материалистической цивилизации, создающей новый мир, в котором иллюзии должны подменить собой реальность. Эта сверхзадача была видна уже в самом начале её становления.

Её теоретически обосновал еще в 20-ые годы прошлого века Максим Горький: «Действительность вполне реальна, но ещё не истинна, она  только сырой и грубый материал для создания всечеловеческой истины. ...надо поставить вопрос: во-первых, что такое правда? И, во-вторых, для чего нам нужна правда и какая? ...если к смыслу извлечений из реального добавить, домыслить, по логике гипотезы, получим тот романтизм, который способствует революционному отношению к действительности, отношения, практически изменяющего мир...»

Оруэлл, комментируя в 1968 году свою книгу «1984»: «Любую фальшивку можно сделать реальностью, если общество изменит само понятие реальности, воспитает новое сознание... Самих понятий правды и истины просто не существует. Правдой является всё, что показывается средствами массовой информации (или дезинформации) в данный момент, в следующий момент её сменит другая правда. Не верьте своим ушам и глазам, верьте только тому, что вы видите и слышите на Телескрине».

Сегодняшний Телескрин, телевидение, контролирующее как сознательное, так и бессознательное в человеке, возникло из нежелания общества видеть мир во всей его сложности, в глянцевых картинках легче жить, чем в сложной, противоречивой реальности.

Телевидение стало тем, что оно сегодня есть, в Америке раньше, чем в других странах мира, так Америка изначально создавала образцовый мир в разветвлённой системе декораций. В физической реальности построить его было невозможно, но он возможен в виде плоских глянцевых картинок, за которыми можно скрыть объём, сложность, и противоречивость мира.

Рабиндранат Тагор писал об Америке в 1949 году: «Они (американцы) боятся реальности жизни, её счастья и её трагедий, и создают множество подделок, строят стеклянную стену, которая отделяет их от жизни, но отрицают само её существование. Они думают, что они свободны, так же, как муха, сидящая внутри стеклянной банки. Они боятся остановиться и осмотреться, как алкоголик боится моментов отрезвления».

Во времена Рабиндраната Тагора «жизнь за стеклом» воспринималась как особое, специфически американское качество жизни, так как все её компоненты складывались на основе развития Американской Мечты, но логика развития материалистической цивилизации превратила в «жизнь за стеклом», жизнь за стеклом телевизионного и компьютерного экрана, в единственно возможную для всего человечества.

В создании этой новой формы жизни участвует множество узких специалистов, не способных видеть конечный результат, а конечный результат, огромная информационная Сеть, покрывающая весь мир, в которой человек перейдёт из положения винтика экономики в положение компьютерной ячейки, превратится в один из многих миллионов микрочипов, из которых будет состоять разум глобального компьютера, следящего за всем Мировым Порядком.

Алексис Токвиль, гениальный провидец, ещё в начале XIX века видел будущее цивилизации когда писал: «Никто не будет в состоянии подняться выше понимания манипулируемой толпы, включая самих манипуляторов».

Токвиль, правда, не мог предвидеть, что технологическая цивилизация, во второй половине XX века будет способна контролировать не только внешние формы жизни и поведения, но, проникая в глубины человеческого сознательного и бессознательного, создавать человека со стандартным внутренним миром, минимального человека, контроль над которым будет тотальным, абсолютным.

Все общественные системы, созданные человеком с целью улучшения своей жизни, в процессе своего становления заставляли его забыть о первоначальных задачах и безоговорочно служить целям самой системы.

 

 


№58 дата публикации: 17.06.2014

 

Оцените публикацию: feedback

 

Вернуться к началу страницы: settings_backup_restore

 

 

 

Редакция

Редакция этико-философского журнала «Грани эпохи» рада видеть Вас среди наших читателей и...

Приложения

Каталог картин Рерихов
Академия
Платон - Мыслитель

 

Материалы с пометкой рубрики и именем автора присылайте по адресу:
ethics@narod.ru или editors@yandex.ru

 

Subscribe.Ru

Этико-философский журнал
"Грани эпохи"

Подписаться письмом

 

Agni-Yoga Top Sites

copyright © грани эпохи 2000 - 2020